Гримстоун

Ларк Софи

— Конечно… если ты не возражаешь, что обложка покрыта пылью.

— Некоторые из них могут чего-то стоить… они были задолго до времен дяди Эрни.

— Делай что хочешь. Все, что ты сможешь продать из этого дома, пойдет прямо в фонд твоего колледжа.

Джуд делает кислое лицо. Он терпеть не может, когда я напоминаю ему, что да, он на тысячу процентов точно собирается в колледж, и мы больше не ссоримся из-за этого. Потому что я действительно могу ударить его, если он попытается еще раз.

— Ты мог бы начать

в январе. У меня достаточно денег, чтобы помочь тебе пережить первый семестр. И к следующей осени это место наверняка будет продано.

— Я не хочу начинать в середине учебного года. И в любом случае, тебе понадобится моя помощь.

— Оу, ты действительно собираешься помочь?

— Ха-ха, — Джуд закатывает глаза. — Если я не помогу, то откуда я узнаю, как поклеить обои или покрасить комнату, несмотря на то что я никогда не соглашался внедрять эти знания в свой мозг?

— Ты никогда не клеил обои.

— Я видел, как ты это делаешь. И я рисовал.

Он помогал мне в этом. Джуд иногда рисовал. И у него это тоже неплохо получается, как бы долго он не уделял этому свое внимание.

Мой брат великолепен во всем, за что бы он ни брался; в этом-то и трагедия. Он был чемпионом средней школы по шахматам, вундеркиндом по игре на виолончели и лучшим по всем тестам в своей престижной частной школе. Но не лучшим в классе, потому что он никогда не выполнял домашнее задание. И не занимался чем-либо дольше, чем несколько напряженных, одержимых месяцев.

Я бы убила за то, чтобы унаследовать хоть каплю его гениальности. Но у меня все на «отлично» — и это при том, что я стараюсь изо всех сил и учусь изо всех сил. Кто знает, насколько глупым я была бы без трудовой этики.

— Мне нужно съездить в город, — говорю я Джуду. — Купить продукты и все такое. Хочешь пойти со мной?

Я думала, что его ответом будет автоматическое «да», потому что я никогда ничему не учусь.

— Я останусь здесь и буду исследовать окрестности, — говорит Джуд.

— Ладно. Просто будь осторожен… некоторые из этих полов не слишком устойчивы.

— Ты беспокоишься, что пол сейчас уйдет у меня из-под ног? Боже, мне нужно дать тебе что-то реальное, из-за чего можно было бы переживать.

— Пожалуйста, не надо.

Я знаю, что он просто шутит, но мне не хочется оставлять его здесь совсем одного, его худое лицо кажется бледным в сумеречном свете, а глаза — огромными, темными и по-детски наивными. На прошлой неделе моему брату исполнилось двадцать, но он выглядит намного моложе. Он всегда был таким.

Я ерошу его волосы.

— Я скоро вернусь.

Он приглаживает их со страдальческим выражением лица.

— Не торопись.

* * *

Час езды до Гримстоуна — и вот я уже загружаю в свой древний Бронко² продукты и кое-что еще. Беглый взгляд на местный хозяйственный магазин — в ближайшие недели он станет

моим главным поставщиком.

Радует появление двух новых ресторанов на Мэйн-стрит, а также нескольких бутиков в стиле бужи. Курорт процветает, и это именно то, на что я рассчитываю, чтобы превратить этот поворот из прибыльного в судьбоносный. Дом дяди Эрни больше не находится в такой глуши — для подходящего покупателя его можно было бы просто считать — частным.

Я чувствую себя довольно хорошо на обратном пути по длинной извилистой дороге в Блэклиф, пока не подъезжаю к воротам, запертым на цепь и висячий замок, которых, безусловно, не было здесь в последние два раза, когда я проезжала через них.

— Что за хрень?

Выйдя из Бронко, я подхожу к воротам, как будто это оптическая иллюзия. Пятьдесят семь минут назад я проезжала здесь по дороге в город, даже не заметив столбов ограждения по обе стороны дороги. Теперь они забаррикадированы ржавыми, но чрезвычайно прочными железными воротами высотой в восемь футов. Я встряхиваю цепь, как будто это поможет.

Это было бы проблемой, если бы не моя сумка с инструментами на заднем сиденье Бронко, в которой лежали очень большие болторезы.

Кусачки для болтов — это просто охуенно. Однако, они не превращают разрезание стали толщиной в дюйм в сущий пустяк. Я вспотела, кряхтя, и порвала футболку, прежде чем мне удалось разорвать цепь.

— Я мог бы пристрелить тебя за это.

Я роняю кусачки и цепь, издавая звук, который можно описать только как — визжание маленькой девочки.

— Ааааа, что за чертовщина?

Это мои первые слова, обращенные к мужчине, стоящему в тени дуба. Или, можно сказать, прячущемуся.

Он высокий, с копной густых темных волос, тронутых сединой. Трудно сказать, сколько ему лет. Его лицо холодное, суровое и такое бесцветное, что я думаю, он, должно быть, болен, особенно учитывая, что в два часа дня на нем халат. Но обнаженная грудь под халатом выглядит совсем не больной.

В моей голове всплывают старые деньги. Только такой богач мог стоять здесь с надменным видом в пижаме. Конечно, его бархатный халат и вышитые тапочки в десять раз лучше, чем все, что у меня есть. Я вспотевшая хулиганка в разорванной рубашке, с цепями на лодыжках.

— Незаконное проникновение на чужую территорию — одно из немногих преступлений, на которые здесь обращают внимание, — спокойно сообщает мне мужчина. — Я думаю, наш шериф действительно мог бы выбраться из своей любимой кабинки в Эмме³, чтобы провести расследование.

Мое сердце все еще колотится о ребра, но, по крайней мере, я обрела дар речи.

— Ты не можешь вторгаться на свою территорию.

Он приподнимает бровь. Это единственное, что его так сильно тронуло. Он прислонился к стволу дуба, свободно скрестив руки на бледной груди.