Григорьев пруд
Шрифт:
— Эй, Дергачев, бросай, надорвешься! Остудись немного!
— Ладно, отстань! — наверно, подумал, что хочет над ним опять подшутить этот балагур и шутник. Но, увидев, что Федор — снова по бортику вагона, балансируя руками, — даже сердце сжимается: вот-вот упадет, а долго ли до греха, — направляется к нему, прекратил исполнять свою работу, вытер кончиком рубахи струившийся по лицу пот.
— Садись, — предложил Федор Дергачеву. — Садись, где стоишь.
— А ты? — взглянул вверх Дергачев.
— И мы с тобой присоседимся, — и ловко спрыгнул на бревна.
— Зачем ты это — жонглируешь? — с опаской спросил Дергачев.
— А
Дергачев отмахнулся: ладно уж, бывает, особенно с таким шебутным, а потом сокровенно признался:
— У тебя вот совесть есть, а Шаров, поди, ее всю растерял.
— Кто он такой? — живо спросил Федор.
— Шаров-то? Сволочь. Все близ начальства промышляет. Ему — премии, почет да и работенка полегче. Все под меня подлаживался. Все убеждал, что лучше голову склонить лишний раз, чем вкалывать...
— А Кузьмин? Почему он согласился работать с Шаровым? Не знаешь?
— Ну, этот известный... Ты сам с ним дружбу водишь, а у меня спрос наводишь.
— Н-да, амплуа, — протянул Федор.
Сипло пробасил заводской гудок.
— Ого, вот и обед! — воскликнул Федор. — Пойду прогуляюсь.
Федор спустился по доске с вагона, заспешил к конторе. У крыльца приметил начальника склада. Тот склонился над мотоциклом.
— Не заводится? — поинтересовался Федор. — Может, помочь, Степан Николаевич?
— Да нет, масло заливаю... Кончилось... Ты ко мне? С делом или как?
Коротков гордился Федором Мельником, относился к нему всегда доброжелательно, терпеливо, даже самое критическое в свой адрес выслушивал до конца, особенно любил разговаривать с ним при посторонних, чтобы потом, когда Федор уйдет, как бы мельком заметить своим попутчикам: «Вот она, наша знаменитость номер один. Не богаты мы ими, но все же такие есть».
— Насчет Ивана я, Степан Николаевич. Почему он с Шаровым опять пошел работать?
— Наверно, с тобой поссорился? — улыбнулся Коротков.
— Не ссорились мы с ним.
— Вон как. Значит, решил подкузьмить. Ведь он не просто Иван, а Иван Кузьмин.
— Я серьезно, Степан Николаевич... Вот вы его подвозите.
— Жалеючи. Человек женатый, устает...
— Нет, я потому спросил: может, он говорил с вами?
— Что ты, Федя, он ведь зол на меня, остерегается... боится, как бы не уронил невзначай, оставлю Ольгу его вдовой.
Говорил Коротков насмешливым тоном, нехорошо улыбаясь, и Федор понял, что дальше спрашивать бесполезно, решил сразу к делу приступить.
— Пусть он ко мне идет, Степан Николаевич. Нечего ему делать у Шарова. Жулик тот порядочный.
Начальник склада нахмурился, наставительно заговорил:
— Брось ты эту привычку все решать за других... Зачем тебе нужен Кузьмин? А ты начинаешь с ним возиться, как с маленьким... И почему Шаров — жулик?
— Жулик он и есть, — буркнул Федор, страшно не любивший всяких наставлений.
— Подожди, Федор, — еще строже заговорил начальник склада. — Ты эту привычку оставь при себе... И не развращай людей, особенно таких, как Иван Кузьмин. Ты видишь, как он ведет себя. Осрамил весь коллектив перед секретарем партийной организации... Еще хорошо, что сам осознал свою ошибку, а то ведь могло быть и хуже... Нет уж, Федор, ты его, пожалуйста, не смущай. Договорились?
— Договорились.
— Вот и
— Ишь, как рванул, — сказал Нургалеев, подходя к Федору, смотревшему вслед мотоциклу. — Подбивался на пару с ним прокатиться? Сорвалось?
— Иди к черту, пока по шапке не дал! — выругался Федор и зашагал прочь от конторы.
17
Разгрузив бревна, пошли умываться. Иван не спросил зачем, догадался: Коротков приглашает к столу. Так и есть: посреди веранды — широкий круглый стол, заставленный разнообразной закуской. В руках начальника склада — бутылка «Столичной». Распечатал, разлил всем поровну. Каждый потянулся к своей рюмке. Только Иван не оторвал тяжелых ладоней от колен.
— Ты не привередничай, бери, — сказал Коротков.
— Смелее будь, — подмигнул шофер.
— Умел работать — умей и выпить, — засмеялся Шаров.
Молча выпили. И опять Иван сложил руки крест-накрест.
— Закусывай, не стесняйся, — опять соизволил напомнить начальник склада.
Иван захмелел быстро, хотел приподняться, но почувствовал тяжесть во всем теле. А тут еще налили — не обошли.
— Выпей, Иван. За наше общее дело.
Не отказался — выпил. Дали закурить. Курил, склонив голову на грудь. Кто-то положил на плечи руки, встряхнул слегка: очнись, мол, не чужайся. Поднял глаза — улыбающийся Коротков.
— Возьми, выручка твоя. Все честь по чести, всем поровну.
Положил деньги в ладонь Ивана, сжал в кулак.
— Крепче держи, а то выронишь.
— Зачем? — выдавил Иван.
— Бери, заслужил. Вот так, — и отошел, убедившись, что Иван деньги в карман положил.
Не дали Ивану опомниться, опять кто-то в бок толкнул. А-а, шофер. Ну, садись, рассказывай. А шофер вдруг ударил кулаком по столу, выкрикнул:
— Некуда развернуться, сработали тормоза, — и опять ударил, опрокинул рюмку. Остатки водки вылились на скатерть. Шофер поднял рюмку, поставил ее, насмешливо сказал: — Пардон, мадам, извините, — и потрепал Ивана по шее: — Брось печалиться, Ванюша, брось. Жизнь, она, брат, не любит кисленьких да слезливых, она их вот так, — он сделал движение, подобное тому, какое делает прачка при отжиме белья, — и как сработанную деталь — в мусор, — склонившись к Ивану, шепотом заговорил: — А лучше не поддаваться, лучше устоять. Не устоял — и покатился под гору... Ты раздражал меня, потому что упрямился. Обидно: ты можешь, а я не могу... А сейчас мы сравнялись, и я жалею — и себя, и тебя. Всех кисленьких жалею, а другие — раздражают... Налить еще? Не хочешь?.. Ну, я тогда выпью...
Кружилась голова, лица расплывались как в тумане, слова разговаривающих слышались глухо, утробно, отчетливее всего он видел свою рюмку с длинной тонкой ножкой и на дне рюмки с покачивающейся светлой жидкостью хлебную крошку. И подумалось внезапно: «И я, как эта хлебная крошка, на самом дне, — и ужаснулся. — Окажись здесь другие, но такие же, как эти, и тогда бы он был здесь. А почему?»
И вдруг ударил по столу, по тому же месту, что и шофер:
— Не хочу... не желаю...
Вскочил и наткнулся на что-то мягкое, пригляделся и увидел перед собой смутные, с набежавшей слезой, огромные, испуганные глаза Шарова, и не чувствовал, как окаменевшие пальцы сжимали что-то податливое, хрупкое.