Грифон
Шрифт:
Перед тем как сесть на лошадь, я оттащил бывшего хозяина коня на сухой пригорок, подальше от воды. На всякий случай. Кто бы ни был этот человек и с какой бы целью он на нас ни напал — это был его мир, и мы не вправе лишать его жизни — если только он не угрожает нашей жизни. Оттащил подальше — потому, что там, где нашелся один крокодил, точно найдется и другой, меньше или больше размером, но не менее неприятный. Кстати сказать, я уже видел вдалеке шевеление, этакие буруны на воде. Похоже, что к месту эпической битвы стягивались друзья и родственники убиенного, дабы справить тризну по нему его останками.
Лошадка трясла своими мослами, вытрясая из меня
Я снова позвал своего симбионта — нет, Арн не откликался, как будто навсегда пропал из моей головы. Сделав несколько безуспешных попыток, я замолчал, вздохнув и покрепче обхватив Василису за пояс, чтобы не свалиться с этой скользкой и вонючей штуки, именуемой крупом.
Глава 12
Часа полтора мы ехали по тропе, петляющей между буграми, болотами и заросшими травой пустошами. Затем извилистая дорожка начала спускаться ближе к морю, и с пригорка стали видны следы жизнедеятельности человека — клочки возделанных полей, выпасы, возле склона горы паслось стадо овец, перебежавших нам дорогу так, как будто это был последний переход в их жизни и надо обязательно успеть его сделать. Пахло разогретыми травами, овчиной, навозом и от моря доносился запах йода и гниющих водорослей. Вода — было видно отсюда — возле берега мутновата, скорее всего недавно случился очередной шторм, выбросивший кучу оплывающих на солнце водорослей. Здесь тропа раздваивалась, одна тропа, пошире, пошла вдоль берега, совершенно явно отправляя к какому-нибудь поселению, вторая вела в гору — эта тропа была менее натоптанной, куда вела — непонятно. Может, к какому-нибудь маленькому поселению, а может, на горные пастбища.
Странно, что возле стада овец я не увидел пастуха — может, он спал где-нибудь на травке, а может, спрятался, увидев Дон Кихота и Санчо Панса на одном «ишаке». Лошадка была небольшой, так что мои ноги и вправду болтались где-то у земли, и я точно напоминал литературного персонажа.
Василиса остановила лошадь на развилке и спросила:
— Направо или налево?
Я слегка подумал, потом принял решение:
— Давай-ка налево. Тропа все равно подойдет к реке, здесь миновать ее невозможно. Приведем себя в порядок — появиться в таком диком виде в селении — это чревато. Не убивать же мне их всех, в самом деле, если нападут? А они нападут — рупь за сто. На таких чучел как мы грех не напасть. Кстати, еще не факт, что мы их убьем. Достаточно случайной стрелы, и не помогут никакие файерболлы.
— Не хочу стрелу! — поежилась Василиса и, тронув лошадь пятками, погнала ее вверх по тропе.
Надо сказать, лошадка на удивление легко справлялась с подъемом, несмотря на то что на ней сидело сто с гаком живого веса. Мохноногая, крепкая, она карабкалась по тропе, как леопард, и даже не очень запыхалась. Правда, вспотела и воняла ужасно — я как-то раньше не нюхал лошадиного пота, и он оказался совсем не таким, как мне представлялось. В общем, теперь я понял, какими вонючими козлами бродили все эти мушкетеры и иже с ними. Лошадиный пот впитывался в одежду, и от меня воняло, как от жеребца.
Я сообщил об этом прискорбном факте своей половинке, на что та с усмешкой заметила, что каждому мужчине лестно сравнение с жеребцом. Даже если это касается
Тропа подошла к реке и пошла по склону прямо над ней. В одном месте она стала полого спускаться вниз, отчего я сделал вывод, что тропа ведет сюда неспроста. И точно — со склона горы стало видно избушку, выстроенную над рекой, на террасе. Вокруг избушки стоял плетеный забор, точнее выражаясь, плетень, так его испокон веков звали на Руси. Вокруг избушки не было видно никаких признаков жизни. Более того — точные признаки совершеннейшего отсутствия жизни, выражавшиеся во множестве надгробий различного вида — от горизонтальных плит до вертикальных камней.
Немного сбоку, в пятидесяти метрах от хижины, находился огромный дуб — самый большой из тех, что мне приходилось видеть в своей жизни. При взгляде на него сразу вспоминался пушкинский дуб, где кот ученый бегает по цепи. (Чего он там жрал, непонятно. И куда гадил — тоже. На русалку, что ли?) Только вот цепи тут не было, а когда мы подъехали ближе, вместо цепи обнаружилось множество — буквально сотни или тысячи — различных предметов, привязанных и прислоненных к дереву. Этакая гигантская помойка, на которую сумасшедшие люди выбросили множество нужных в хозяйстве вещей — ножей, топоров, украшений, чашек, ложек — всего, что годится в доме. А также монет — практически все они были серебряными. Медных я что-то не увидел. Может, медные в этот период истории не чеканили?
— Вась, это чего, кладбище? — полушепотом спросила Василиса. — Я чего-то боюсь!
— Людей надо бояться! — буркнул я. — Мертвые не кусаются! — И тут же подумал о том, что это не совсем верно, и вообще — совсем неверно — в свете последних событий. Очень даже кусаются…
В избушке, смотрящей на мир подслеповатыми, затянутыми мутной субстанцией окнами, никого не было. На стенах висели пучки трав, пахло в доме довольно приятно — травами, смолами, какой-то химией.
Каменный очаг, выходящий своей трубой через крышу, был холоден, а угли давно остыли. Хозяин или совсем покинул этот дом, или отсутствовал в нем длительное время. Однако скорее всего он все-таки ушел на какое-то время, так как вещи остались на месте — каменные ступки с остатками растолченных семян, глиняные бутыли и бутылочки с резко пахнущим содержимым — вероятно, какими-то отварами. Мы отпустили лошадь попастись возле избушки, на склоне горы, а сами спустились к реке, чтобы помыться.
Вода была ледяной — слегка мутноватая, река начинала свою жизнь от горных ледников, так что фактически мы умывались талой снеговой водой. Ощущение не из приятных, надо сказать. Руки сводило от ледяной воды.
Быстренько смыв с себя грязь, прополоскав одежду, мы отжали ее и, натянув на себя, побежали наверх, к хижине, клацая зубами и слегка подвывая от холода. Согреться нам было нечем — дрова-то лежали под деревянным навесом, вот только разжечь очаг нам было нечем. Пришлось усесться на солнцепеке и сушить одежду на себе.
Пока мы сидели, я сделал новую попытку пробиться к грифону. Много, много раз я пытался его вызвать, и когда уже отчаялся, услышал его тихий голос, как будто он откликался издалека или из-за стены:
— Тут я! Еле пробился!
— Что случилось, Арн?! Где мы? Куда попали?
— Я не знаю. Одна из параллельных вселенных. Один из миров, в который я могу перемещаться. У меня не было времени сосредоточиться, и я выкинул вас туда, куда придется.
— Лучше бы ты духов попросил нас защитить! Зачем перебрасывать неизвестно куда?