Гриф
Шрифт:
Впервые она встретила в жизни мужика, в котором, кажется, все было гармонично.
Гармоничной была его фигура — высокий, мускулистый, с длинными ногами и мощным, накаченным торсом.
Гармоничной была его внешность — большие коричневато-зеленые глаза, густые черные брови, небольшой нос, красивые полные губы и волевой подбородок.
И была в его внешности одна особенность, которая придавала ему дополнительный шарм: в его довольно светлых волосах редкая седина почти "не читалась", но вот левый висок был совершенно белый.
Рассказывать,
Их взаимоотношения были пока что Марине не совсем ясны. То, что она, кажется, уже любила Князя, ей было ясно. Не ясно было, любит ли он ее.
То есть в постели он ее, безусловно, любил. Так, одновременно неистово и нежно никто еще ее не ласкал.
Потом он вставал, дивно красивый, не стыдясь своей наготы, ходил по комнате, собирал разбросанные вещи, одевался, целовал ее в щеку или лоб. Она еще фыркала:
— Ну что ты меня как умирающую целуешь.
На что он отвечал:
— После ЭТОГО я целую женщину как дочь, — и уходил.
И пропадал опять надолго. На неделю, на месяц, на два.
Больше всего Марину бесило то, что она ничего не могла изменить в этом раскладе. Угрожать ему «разводом» — перестать встречаться с ним? На его образе жизни это никак бы не отразилось.
Было такое впечатление, что он глубоко погружен в какие-то свои, чисто мужские дела, и когда он ими занят, Марине нет или почти нет места в его жизни.
Но она чувствовала, что он ее любит. И была почти уверена, что если бы она настаивала, он даже женился бы на ней. Однако у него не было, казалось, никакой потребности в том, чтобы свить свое гнездо, иметь заботливую и любящую жену, детей.
Марине оставалось принимать Князя таким, каким он был. Или каким ей казался.
Они не виделись уже месяц. И ни звонка, ни ответа ни привета. Пропал. У нее даже появились галлюцинации. Ей показалось, что, когда она была в Институте проблем мозга, его фигура мелькнула в толпе…
Просыпаться одной было неуютно.
Она нехотя встала, умылась, позавтракала бутербродом с сыром и чашкой черного кофе.
По дороге в Институт проблем мозга она уже не думала о Юре Князеве. Она думала о профессоре Морове.
Аркадий Борисович ей не нравился. Более того, он был ей неприятен. И ее немного раздражало то, что она все никак не могла найти причины своей неприязни к ученому. Казалось бы, человек достиг многого — доктор, профессор, академик. Или членкорр. Ну, да не важно, в одной академии действительный член, в другой — членкор, а по сути — эгоист, зацикленный на своих исследованиях, своем институте, своей карьере. "А кто не эгоист в наши дни? Если человек думает больше о своих делах, а не о моих, он и есть эгоист? Смешно. Человек так уж устроен, что "своя рубашка ближе к телу". Он жесток", — возразил внутренний голос.
Но в чем проявляется его жестокость? Внешне — сама любезность, зарплаты у сотрудников высокие, социальная защита на высоте, и вообще он представитель
Это был аргумент, — почти лысая голова с седым венчиком волос за ушами, длинная, как у стервятника, тонкая морщинистая шея, чуть навыкате глаза, прикрытые как у птицы, толстыми веками, его странная походка, — чуть подпрыгивающая, семенящая, но угрожающе хищная… Все это не вызывало симпатии.
Но все это были качества, так сказать, от природы, от Бога, — чем человек виноват, что у него длинная, красная, морщинистая, пупырчатая отвратительная шея? — Водолазку бы что ли носил, безнадежно подумала Марина, подъезжая к филиалу Института проблем мозга на ул. Бочвара.
Выйдя из трамвая № 30, она пересекла пребольшой продуктовый рынок, удивляясь очередной раз, как все в Москве подорожало. Ей очень захотелось купить самой себе цветы. Но гвоздики она не любила, ранняя мимоза даже в букетиках выглядела засохшей, а на хризантемы было жаль денег — крупные белые стоили по 45 рублей за штуку. Длинноногие, недоступные, они были упоительно красивы…
От белых хризантем мысль перекинулась на балетные пачки, далее ряд ассоциаций привел к балету "Лебединое озеро", в памяти всплыли великие балерины, танцевавшие Одетту-Одиллию.
Интересно, Одетту и Одиллию всегда танцует одна и та же балерина. Может, потому, что в сказке это разные лебеди, в жизни же редко душа человеческая окрашена одним цветом. Есть в ней и черное, и белое. Одетта и Одиллия живет в каждом человеке.
Проходя мимо торговавшего чурчхелой восточного человека, она усмехнулась своим мыслям, — дескать, вот уж на кого профессор Моров был менее всего похож, так это на Одетту или Одиллию, по отдельности или вместе. Усмешку заметил продавец.
— Вай, дэвушка, пачему смеешься? Над ценой смеешься? Даром отдам. Одну чурчхелу подарю.
— Почему? — улыбнулась Марина.
— Ни пачему! За так, за красоту.
— За красоту? Или за так? Разные вещи, — шутливо надулась Марина.
— За красоту, — застонал, обнажив золотые коронки, продавец, протягивая одну чурчхелину.
— Спасибо, — ответила Марина и пошла дальше, протерев, чтобы не видел продавец — зачем обижать человека? — чурчхелину чистым носовым платком и с удовольствием откусывая кисло-сладкую ореховую массу.
Мир не без добрых людей, подумала она. Конечно, один цветок был бы ей в эту минуту милее, чем связка чурчхелы, если бы этот цветок подарил Князь. Но он был где-то далеко, и надо было довольствоваться тем, что предлагала жизнь. А она предлагала чурчхелу. Вот и спасибо жизни за этот подарок.
И все же профессор Моров похож на лебедя, усмехнулась она, подходя к крохотному закутку "Отдела пропусков" филиала Института проблем мозга на улице академика Бочвара. — На черного лебедя. Олицетворение зла и насилия. Но не дай Бог ему дать понять, что она такого о нем мнения. Она вспомнила его глаза, и ей стало страшно…