Грешники
Шрифт:
«О.Г.И.» раскруткой групп заниматься не умели вообще. И учиться не собирались. Парни из группы оказались предоставлены себе самим. Так что нет ничего странного в том, что скоро «Ленинград» утек от них в большую компанию «Гала-Рекордс». Спустя еще год та же компания предложила мне стать их директором по артистам и репертуару. Я вернулся к работе с «Ленинградом».
На подходе тогда был альбом «Дачники». Пробить его в газеты и на радио было очень сложно. Я редактировал тексты, контролировал запись, занимался маркетингом и с утра до вечера общался с «Нашим Радио», которое не хотело брать «Ленинград» в ротацию. Но в результате
Но все это было позже, через несколько лет. А в августе 1998-го я снова был в самом низу. Рекорд-история для меня была окончена. Два года работы — и я вернулся туда, откуда начал. Никаких денег, и все надо начинать заново.
Психологически мне кажется, что 1990-е закончились не в Millenium, и не с приходом Путина, а именно в августе 1998-го.
Финансовые катаклизмы имели место и до этого. В 1991-м правительство затеяло обмен купюр, на котором сгорели все теневые капиталы советских времен. В 1993-м в стране бушевала гиперинфляция, и ценники в магазинах переписывали по два раза в день. Потом еще были ваучеры, финансовые пирамиды, обесценивание вкладов в Сбербанк… Катаклизмы превратились в привычный ритм жизни. К ним давно привыкли. Но то, что произошло в августе 1998-го, было реальной катастрофой.
У меня была компания, а у компании были долги. В августе 1998-го компании в один момент не стало, а долги остались. Сумма была относительно небольшая: десять или пятнадцать тысяч долларов. Но отдавать долги теперь было просто не с чего. Слава богу — удалось обойтись без неприятностей. Люди, помогавшие мне открыть этот лейбл, помогли и закрыть долг. Но дальше мне нужно было начинать с нуля.
В дефолт пострадали все. Те, у кого был серьезный бизнес, пострадали серьезно, а небольшие предприниматели вроде меня потеряли вообще все. Ты несколько лет хуячишь, а когда только-только начинаешь выходить из минуса, все в один момент накрывается. Ни денег, ни бизнеса! В 1998-м ощущение катастрофы было даже у людей, у которых и до дефолта-то ничего не было.
Дальше нужно было просто как-то выживать. Через два месяца после всеобщего краха Олег Тиньков предложил мне работать арт-директором его нового ресторана. Других предложений не было, и я согласился. Работа категорически мне не нравилась, но зато я как-то перебился в самые тяжкие времена.
Глава 15
Августовский дефолт 1998 года был катастрофой и одновременно — самой веселой вечеринкой десятилетия. Хаос превратился в полный хаос. Никто не представлял, в какую сторону развиваются события. Что всем нам грохнется на голову из завтрашнего дня, было непонятно, но думать об этом никто и не собирался. Мир рушился, а люди пили и веселились.
Жизнь, которую все мы вели предыдущие десять лет, напоминала клуб с очень строгим фейсконтролем. Правильные люди сидели внутри, а все остальные остались снаружи. Те, кому нечего было ловить днем, просто стали жить по ночам, а что происходит днем, нас не касалось.
Думаю, такой шанс выпадает не каждому поколению. Повсюду в мире люди должны были жить как положено, и только в Петербурге мы жили так, как хотелось. Мы спрятались, отгородились и десять лет не соблюдали вообще никаких правил. Это десятилетие было самым прекрасным в моей биографии.
Оно закончилось в 1998-м. Финал того лета стал чем-то невообразимым. Каждую
Свой первый приезд в Петербург я почти не помню: был очень пьян. Дело было в 1991 году. Шли последние недели советской власти.
Мы приехали большой компанией. Бросили вещи в гостинице и поехали любоваться достопримечательностями. Доехать удалось только до ресторана, который располагался в доме, где потом открыли клуб Hollywood Nights. Рубль тогда почти ничего не стоил. Мы заказали водки, шампанского и икры. Из ресторана мы отправились в пассажирский порт: там на пришвартованном кораблике тоже располагался какой-то ресторан. На кораблике играл джазовый оркестр. После водки я пил пиво. Уже под утро мы сидели в гостинце «Пулковская». Бар был битком набит бритыми типами в кожаных куртках. Я был невероятно пьян. Помню, как болтал с северными корейцами, которые пытались выдать себя за японцев, хотя у них на рожах было написано, что они именно корейцы, и именно северные.
Клубов в городе тогда, разумеется, не было. Но где-то в новостройках мы отыскали подпольную дискотеку и на следующий день пили там. Место располагалось прямо в подвале жилого дома. Иностранцы тогда были экзотикой. Девушки сами лезли к нам знакомиться. Одна, очень красивая, за руку тянула меня к выходу, звала ехать к ней домой и обещала, что мы станем смотреть MTV, потому что у нее, единственной в городе, есть выход на спутниковое телевидение.
Вместо того чтобы поехать к девушкам, я напился и заснул прямо за столом. Голову положил на руки, а один пьяный русский парень, глядя на это, решил, будто я наклонился к его куртке, чтобы залезть в карман и что-нибудь украсть. Он озверел и, сметая столы, бросился на меня. Выбраться из клуба нам тогда удалось с большим трудом.
От алкоголя я почти не приходил в себя. Но одно запомнил очень четко: запах, стоявший в ваших продовольственных магазинах. Это была жуткая вонь, больше всего напоминающая запах скисшего молока.
Запах, повсеместная агрессия, развлечься нечем… И все равно в Петербурге тогда мне очень понравилось.
На тот момент я числился студентом Хельсинкского университета. Первое время я учился на факультете компьютерных технологий. Уже в 1990-м у меня был собственный электронный адрес. Тогда это было очень прогрессивно.
Как студент я взял у банка кредит под очень небольшие проценты. Все эти деньги ушли на то, чтобы кататься по свету. Перед Петербургом вместе с ребятами из группы я ездил в Берлин. Коммунизм в том году рушился по всей Европе. В Восточной Германии мы тоже застали последние денечки прежнего режима. В ту сторону мы летели еще гэдээровской авиакомпанией InterFlug, а обратно — уже Lufthansa.
В Петербурге я стал бывать по нескольку раз в год. Сперва ездил на автобусе и на машине, а потом отыскал очень выгодный паром «Константин Симонов». Русские бизнесмены отмывали деньги и для прикрытия гоняли на этом пароме из Швеции гуманитарную помощь, а заодно брали на борт всех желающих. Тур Хельсинки — Петербург на три дня стоил у них $19, включая трехразовое питание. Это была какая-то темная афера, но мне было наплевать, и я стал приезжать в Петербург на этом «Симонове».