Грешная одержимость
Шрифт:
У меня до сих пор есть стена, полная полосок, которые мы собрали за эти годы.
— Затем, в качестве моего рождественского подарка на один год, мой отец купил мне камеру Polaroid. А остальное уже история.
Ефрем хихикает, низко и гортанно. Этот звук я слышу нечасто, поскольку обычно он должен быть молчаливым и настороженным, когда я с Петром, и я нахожу глубокий гул слишком заманчивым.
— Он не купил ни одну для твоего брата? — Спрашивает он.
Я смеюсь.
— О, нет, он это сделал. Две недели спустя Бен сломал ее, пытаясь сделать боевой
Губы Ефрема растянулись в широкой ухмылке, и он покачал головой.
— Почему-то меня это совсем не удивляет.
— А ты? — Спрашиваю я, желая узнать больше о таинственном телохранителе Петра, о котором я так мало знаю. Кажется странным, что я знаю Ефрема много лет, но не могу припомнить ни одной личной подробности из его жизни.
— А что я? — Спрашивает он все еще веселым тоном, хотя улыбка слегка смягчается.
— Какие-нибудь истории из детства, изменившие жизнь, или значимые подарки от твоего отца?
На мгновение я вижу агонию на лице Ефрема, прежде чем он затвердевает, и его руки сжимаются в кулаки, прежде чем он прячет их под стол.
— К сожалению, нет. Мой отец был… нехорошим человеком. Он любил выпить и часто был жестоким, особенно по отношению к моей матери. И ко мне, когда я пытался его остановить. Нет, самым значимым подарком, который он мне сделал, была его смерть. Хотя я полагаю, что это существенно изменило мою жизнь. Моя мать не могла самостоятельно содержать меня и моих братьев, и как самый старший, я был обязан стать хозяином дома после его смерти.
Его глубокий баритон, темный и тихий, обладает силой тяжести, от которой волосы у меня на затылке встают дыбом. Но я не смею говорить из страха, что он может не закончить свой рассказ. Ему явно больно говорить о своем прошлом.
— Мать Петра спасла мою семью. Она предложила моей матери щедрую сумму, чтобы она перевезла меня в Америку, и в шестнадцать лет я смог помочь своей семье выбраться из бедности. Матрона предоставила мне еду, кров и работу, взамен на защиту ее сына. Она давала мне хороший доход, достаточный, чтобы я мог отправлять деньги обратно в Москву, чтобы поддержать своих братьев в школе. Теперь они выросли и у них собственные семьи. — Он сидит молча, его глаза устремляются к воде, как будто он теряется в воспоминаниях.
— Ух ты, — выдыхаю я, едва осмеливаясь издать звук, не зная, что сказать.
Он сказал так много в столь немногих словах, и внезапно я остро осознаю, насколько разным должно быть наше прошлое. Я выросла в безопасном доме, где мои родители обеспечили меня всем, что я когда-либо могла пожелать или в чем нуждалась.
Ефрем же провел детство, защищая мать и работая, чтобы обеспечить свою семью. У меня разрывается сердце при мысли о юном Ефреме, пытающемся встать между своим пьяным отцом, пытающемся причинить вред его матери.
— Как… как умер твой отец? — Спрашиваю я осторожно, мое сердце трепещет. — Если ты не возражаешь, что я спрашиваю.
Бездонные голубые глаза снова обратились ко мне, и он покачал головой.
— Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе. Но,
Я киваю и благодарна за еду, которую приносят как раз вовремя, чтобы отвлечься от разговора.
Разговор с Ефремом оказывается поразительно простым. Его интерес к моей жизни и моим интересам заставляет меня болтать гораздо больше, чем я когда-либо могла себе представить. И я нахожу его юмор одновременно тонким и острым.
Когда мы просматриваем десертное меню, я с трудом могу поверить, как быстро пролетело время, и обнаруживаю, что, помимо нереально красивого лица и впечатляюще мускулистой фигуры, в Ефреме есть глубина.
В довершение всего, редкий вопрос, который он задавал о работе моего отца и предстоящих выборах, был полностью сосредоточен на том, что я чувствую по этому поводу и что я думаю. Он даже не затрагивает политику и планы моего отца. Сильвия — одна из немногих людей, которых я знаю, и я полностью уверена в том, что я нравлюсь ей такой, какая я есть, и теперь я почти смею поверить, что Ефрему я тоже могу нравится, такой, какая я есть.
В конце ужина, когда мы поднимаемся со стульев, мой желудок вот-вот лопнет после семнадцатислойного шоколадного торта, который мы разделили. Но я не хочу, чтобы ночь заканчивалась. Закусив губу, я пытаюсь сохранить хладнокровие, когда рука Ефрема снова находит мою поясницу. Тепло его ладони просачивается сквозь тонкую ткань моего платья, вжигаясь в мою плоть, как клеймо. И это поджигает мое тело.
— Не могла бы ты пройтись со мной еще немного, прежде чем я отведу тебя домой? — Предлагает он, когда мы выходим на оживленную городскую улицу.
От этого предложения меня охватывает облегчение, и я улыбаюсь.
— Звучит неплохо.
Прохладный ночной воздух шепчет по моей коже, когда он жестом предлагает мне идти вперед. Это легкая прогулка до набережной вдоль Ист-Ривер-Гринуэй. Горизонт города теперь в полной форме, его отражение идеально отражается в воде внизу. С этой точки Бруклинский мост выглядит особенно живописно, создавая впечатляюще романтическую атмосферу.
Свежий ветерок вытягивает влагу с поверхности воды и хлещет мои волосы, вызывая мурашки по моим рукам. Но прежде чем я успеваю замерзнуть, Ефрем сбрасывает с себя пиджак и набрасывает его мне на плечи.
Небесный аромат его мужественного одеколона наполняет мой нос, и я осторожно притягиваю куртку ближе к лицу, чтобы уловить ноты бергамота, кожи и сосны.
— Спасибо, — шепчу я, и мои щеки потеплели от этого джентльменского жеста.
Хотя Ефрему еще нет тридцати, он доказал, что он превосходит и классного, и зрелого парня по сравнению с парнями, которых я встречаю в школе или в клубах, и меня привлекает его непринужденное обаяние, его постоянное, бдительное внимание.
Возможно, он выглядит устрашающе, но я чувствую себя в большей безопасности и заботе, чем когда-либо прежде на свидании. Интересно, связано ли это с нашей разницей в возрасте или дело только в Ефреме? Что-то мне подсказывает, что последнее.