Грек Зорба

Казандзакис Никос

– Ты хочешь построить монастырь, вот что! Монастырь, куда вместо монахов поместишь несколько писак, вроде твоей милости, которые будут проводить время, занимаясь бумагомарательством день и ночь. А потом, как у святых (судя по рисункам), из их уст будут выползать ленты со словами. Ну как, я угадал? Опечаленный, я склонил голову. Давнишняя юношеская мечта, широкие крылья, потерявшие своё оперение, наивные, благородные, достойные помыслы… Создать коммуну единых по духу, укрыться там с десятком товарищей - музыкантов, художников, поэтов, работать

в течение целого дня и встречаться только по вечерам, есть, петь всем вместе, читать, задаваться вечными вопросами, разрушать стереотипы. Я уже выработал правила для такой коммуны. Нашлось даже подходящее помещение на перевале к югу от Афин…

– Я угадал!
– сказал Зорба, очень довольный, видя, что я продолжаю молчать.

– Что ж, тогда я попрошу тебя об одном одолжении, отец игумен: в этот самый монастырь ты меня возьмёшь привратником, чтобы я мог заниматься контрабандой и иногда пропускать непотребные вещи: женщин, мандолины, бутыли с водкой, жареных молочных поросят… Чтобы ты не растрачивал свою жизнь по пустякам!

Он засмеялся и быстро направился к хижине, я поспешил за ним. Он почистил рыбу, так и не разжав губ. Я принёс дров и разжёг огонь. Когда суп был готов, мы взяли наши ложки и стали есть прямо из кастрюли.

Мы не говорили - ни я, ни он. Будучи голодными весь день, мы с жадностью насыщались. Выпив вина, мы снова обрели весёлое настроение. Зорба, наконец, заговорил.

– Забавно будет, если теперь сюда придёт мадам Бубулина! Не хватает только её. И, тем не менее, я тебе скажу, но только между нами, хозяин, я от неё изнемогаю, чёрт возьми!

– И тебя даже теперь не интересует, кто тебе бросил эту кость?

– Что это тебе втемяшилось, хозяин? Бери кость и не думай о руке, которая её бросила. Есть ли у неё вкус? Есть ли на ней немного мяса? Вот и все вопросы. Всё же остальное…

– Пища сотворила своё чудо!
– сказал я, похлопав Зорбу по плечу.
– Успокоилось голодное тело? Тогда я душа, бывшая в недоумении, тоже успокоилась. Неси сантури.

Но в ту минуту, когда Зорба поднялся, стали слышны мелкие торопливые и тяжёлые шаги по гальке. Волосатые ноздри Зорбы затрепетали.

– На ловца и зверь бежит!
– тихо сказал Зорба, хлопнув себя по коленям.
– Вот она! Собачка учуяла запах Зорбы и притащилась.

– Я ухожу, - сказал я, поднимаясь.
– Это на меня может тоску навести. Пойду-ка пройдусь. Сами тут разбирайтесь.

– Доброй ночи, хозяин!

– И не забудь, Зорба! Ты ей обещал жениться, не делай из меня лжеца.

Зорба вздохнул.

– Мне снова жениться, хозяин? Как мне это надоело!

Запах туалетного мыла приближался.

– Смелее, Зорба!

Я поспешно вышел. Снаружи уже было слышно прерывистое дыхание старой русалки.

17

На заре следующего дня голос Зорбы вырвал меня из объятий сна.

– Чего ты кричишь в такую рань? Что с тобой?

– Ничего особенного,

хозяин, - сказал он, набивая продуктами походную сумку.
– Я привёл двух мулов, поднимайся, поедем в монастырь подписывать бумаги, чтобы запустить канатную дорогу. Только одно нагоняет страх на льва: блохи. Скоро блохи будут нас жрать, хозяин!

– Почему ты обзываешь блохой бедняжку Бубулину?
– сказал я, смеясь.

Но Зорба притворился глухим.

– Вперёд, - сказал он, - пока солнце не поднялось слишком высоко. Мне давно очень хотелось совершить прогулку в горы, вдохнуть запах сосен. Сев верхом на мулов, мы начали подъём, ненадолго остановившись у шахты, где Зорба сделал последние распоряжения рабочим: отбивать породу в «Игуменье», прорыть желобок для воды у «Зассыхи», произвести расчистку в «Канаваро».

День сверкал, наподобие дорогого камня. По мере того как мы поднимались, наши души, очищаясь, тоже устремлялись вверх. Я лишний раз испытывал действие чистого воздуха, лёгкого дыхания и простора на состояние души. Пожалуй, можно было сказать, что душа - тоже живое существо с лёгкими и ноздрями, которому нужно много кислорода, и она тоже задыхается от пыли и одышки.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда мы вступили в сосновый лес, где воздух был напоен запахом мёда. Над нами шумел ветер.

В течение всего пути Зорба следил за наклоном горы. Мысленно он то тут, то там устанавливал столбы и, поднимая глаза, уже видел блестящий на солнце кабель, спускавшийся прямо к берегу. Подвешенные к канату стволы деревьев со свистом, как стрелы, устремлялись вниз.

Потирая руки, он говорил:

– Замечательное дело! Просто золотое дно. Будем монету лопатой грести и осуществим всё, о чём говорили. Я смотрел на него с удивлением.

– Эй, похоже, что ты всё позабыл! До того как строить наш монастырь, мы отправимся на большую гору. Как ты её называл? Тебес?

– Тибет, Зорба, Тибет… Но только вдвоём. Женщины туда не допускаются.

– А кто тебе говорит о женщинах? Они, конечно, могут пригодиться, бедняжки, не говори о них плохо; очень пригодиться, когда у мужчины нет настоящего занятия, например, такого, как добывание угля, взятие осаждённых городов, разговор с Господом Богом. Что ему остаётся делать в этом случае, чтобы не сдохнуть? Он пьёт вино, играет в кости, ласкает женщин. И ждёт… Он ждёт своего часа - если он наступит. Старый грек на минуту умолк.

– Если он наступит!
– повторил он с раздражением.
– Хотя вполне возможно, что он не наступит никогда.

Спустя минуту он сказал:

– Так дальше не может продолжаться, хозяин, нужно чтобы земля уменьшилась или я увеличился. Иначе я погибну! Из-за сосен показался монах, рыжий, с восковым цветом лица, с засученными рукавами, на голове у него был нахлобучен круглый колпак из грубой шерсти. Он шёл большими шагами, опираясь на железный посох. Увидев нас, он остановился и, подняв свой посох, спросил: