Грек Зорба
Шрифт:
– Чего же тебе не хватает, дядюшка Анагности? На что ты жалуешься?
– Я и говорю, что у меня всё есть! Но попробуй спроси сердце мужчины!
Он с минуту помолчал, затем снова посмотрел на море, которое начало темнеть.
– Что ни говори, Павли, ты хорошо сделал!
– воскликнул он, подняв палку.
– Пусть бабы голосят, бабы есть бабы, нет у них мозгов. Вот ты и спасся, Павли, и отец твой это хорошо знает, поэтому он и не сказал ни слова.
Старик окинул взглядом небо и горы, которые
– Вот и ночь наступила, - сказал он, - пора возвращаться.
Вдруг старик замолчал, казалось, он сожалел о своих словах, которые сорвались у него с языка, словно он выдал какую-то великую тайну.
Дядюшка Анагности положил мне на плечо свою высохшую руку.
– Ты молод, - сказал он мне с улыбкой, - не слушай стариков. Если бы мир их слушал, он бы очень скоро рухнул. Когда ты столкнёшься с какой-нибудь вдовой на дороге, бросайся к ней. Женись, наделай детей, будь решителен. Преодолевай трудности - это как раз для молодых и здоровых!
Придя в свою хижину, я разжёг огонь и приготовил вечерний чай. Усталый, голодный, я с жадностью набросился на еду, поглощённый этой животной радостью.
Вдруг в окне показалась маленькая плоская голова Мимито. Войдя, он присел у огня и, хитро улыбаясь, стал смотреть, как я ем.
– Тебе чего, Мимито?
– Господин, я тебе кое-что принёс от вдовы… Корзину апельсинов. Она сказала, что это последние из её сада.
– От вдовы?
– спросил я с волнением.
– Почему она мне их послала?
– За добрые слова, которыми ты остановил людей сегодня вечером, вот что она сказала.
– Что это за добрые слова?
– Вот уж чего не знаю, того не знаю! Я передаю то, что она сказала, вот и всё!
Он высыпал апельсины из корзины на постель. Весь сарай заблагоухал.
– Передай ей мою благодарность, но пусть она будет настороже! Пусть поостережётся показываться в деревне, ты слышишь? Ей надо побыть некоторое время у себя дома, пока несчастье позабудется! Ты понял, Мимито?
– Это всё, господин?
– Всё, можешь идти.
Мимито подмигнул.
– Это всё?
– Беги же!
Он ушёл. Я очистил апельсин, он был сочен и сладок как мёд. Во сне я всю ночь прогуливался под апельсиновыми деревьями, овеваемый тёплым ветром, за ухом у меня был цветок базилика. Молодым двадцатилетним крестьянином бродил я по этому саду, ждал и насвистывал. Я не знал, кого жду, но сердце моё трепетало от радости. Я подкручивал усы и всю ночь слушал, как за апельсиновыми деревьями, словно женщина, вздыхало море.
15
В этот день дул резкий, обжигающий южный ветер, пришедший к нам из-за моря, с африканских песков. Облака тончайшей пыли вихрем кружились в воздухе, проникая в горло и лёгкие. Песчаная пыль скрипела на зубах, жгла глаза, нужно было
– по какому-то простому, но огромному чувству.
Я пошёл по каменистой горной тропе. Мне вдруг захотелось добраться до небольшого минойского поселения, проступившего из-под земли спустя три или четыре тысячи лет и снова гревшегося под столь любимым солнцем Крита. Возможно, говорил я себе, что после нескольких часов ходьбы усталость снимет моё весеннее недомогание.
Серые голые камни, какая-то светлая нагота, суровые и пустынные горы были такими, какими я их любил. Сова, ослеплённая ярким светом, щурила свои круглые жёлтые глаза, усевшись на камне, серьёзная, очаровательная и полная тайны. Хотя я шёл тихо, она испугалась, бесшумно взлетела и исчезла среди скал.
В воздухе пахло тимьяном. Первые нежные жёлтые цветы утесника уже распускались среди колючек.
Добравшись до руин городища, я был потрясён. Видимо, уже наступил полдень, развалины заливал отвесно падавший свет. В старых, разрушенных поселениях это самое опасное время. Воздух как бы наполнен криками и привидениями. Стоит хрустнуть ветке или проскользнуть ящерице, пролететь облаку, бросив тень, и вами овладевает паника. Каждая пядь земли, попираемая вами, - это могила, в которой стонут мёртвые.
Постепенно мои глаза привыкли к яркому свету. Среди камней я различал теперь следы человеческих рук: две широких, мощёных блестящими плитами, улицы. Направо и налево узкие кривые проулки. В центре круглая площадь, агора и совсем рядом, с какой-то демократичной снисходительностью находился царский дворец со сдвоенными колоннами, широкими каменными лестницами и многочисленными пристройками.
В центре городища, там, где камни были совсем истёрты, должен был возвышаться храм, ныне осталась лишь статуя богини, груди у неё смотрели в разные стороны, а руки были обвиты змеями.
Кругом виднелись небольшие лавки и мастерские ремесленников - столярные, гончарные, давильни для оливок, кузницы. Настоящий муравейник, умело построенный, хорошо защищённый и приспособленный, обитатели которого покинули его тысячи лет тому назад. В одной из лавчонок ремесленник высекал амфору из цельного куска камня с прожилками, но не успел её закончить: резец выпал из его рук и нашёлся тысячи лет спустя рядом с неоконченным произведением. Эти вечные, глупые и бесполезные вопросы: почему? для чего? снова приходят на ум и лишний раз отравляют вам душу. Недоделанная амфора, которая вобрала радостный порыв, неистовство художника, наполнила меня горечью.