Граждане Рима
Шрифт:
Он заглушил мотор и медленно, бочком выбрался на палубу, широко разведя руки, но они все равно открыли огонь.
Первые пули застряли в тяжелой броне его плоти, так что он успел страшно удивиться, прежде чем еще две одновременно прошили его череп и отшвырнули за борт, в море.
СИВИЛЛА, КИСТОЧКА И МАРСОВО ПОЛЕ
Варий шел по римским улицам. Стоял декабрь, но сегодня холодный воздух был голубым и стеклянистым, и облаченный им город казался странно изысканным и чистым. Варий смотрел на все вокруг
Отец поехал к нему на квартиру, чтобы забрать кое-что из одежды и других вещей. Варий до сих пор не мог там появляться, как все еще не мог прямо смотреть в лицо Марку, родителям Гемеллы и Розе, с которыми придется иметь дело, когда дойдет до того, чтобы наконец все разобрать и решить, как быть с вещами Гемеллы. Но он займется этим скоро; он сознавал, что какие-то решения начинают созревать сами собой; он уже почти представлял, какие именно из ее вещей оставит у себя, по крайней мере пока, а какие отправят по коробкам, хотя пока даже не знал, куда эти коробки отправятся.
Он собирался рассказать родителям самую малость, поберечь их — и в конце концов рассказал все. Мать упрямо копалась в туманных местах его рассказа, а когда он пробовал думать о совершившейся лжи, его голова отказывалась работать, словно все могло произойти только так, а не иначе. И это отнюдь не казалось ему благом. Он все еще злился на себя за это, думал, что ему следовало быть более решительным и находчивым. Он оставался с родителями с того момента, когда приехал к ним из дворца, еще до зари, под крики удивления и радости.
С тех пор отец взял привычку заводить с ним длительные, вкрадчивые беседы о внешней политике, пытаясь скрыть немую мольбу во взгляде, произнося целые монологи о положении ацтеков, поднимая вопросы о том, какую позицию может занять Сина в случае войны, как будто все это было полезно, как детское питание, как протертые яблоки или морковка. А мать следовала за ним повсюду, говорила с ним, фыркала из-за сломанного зуба, пока он не послушался и не поставил коронку; хотя сам практически уже не замечал этого изъяна, — по сути, ни на минуту не оставляя его одного. Он понимал, что все это — проявления любви и был признателен, однако понемногу они начали его утомлять; то была еще одна причина, по которой он старался почаще выбираться на воздух. Долго так продолжаться не могло.
Во второй половине дня после возвращения он услышал о смерти Габиния.
Варий пересек Марсово поле. При желании он мог бы выйти за городскую черту, уехать из страны. Однако, вспомнив бодрый голос Габиния, рекомендовавшего ему взять хороший отпуск, он почувствовал презрение и заупрямился, не желая делать ничего, что походило бы на совет врага.
И все же этого было, скорей всего, не избежать. У него до сих пор остались деньги, которые дал ему Габиний. Он полагал и надеялся, что кто-нибудь конфискует их, но, хотя адвокаты все еще тщательно копались в мельчайших подробностях дела, они удивительным образом отказывались поверить, что он прикарманил эти деньги, так что выходило, будто они принадлежат ему. Что ж, тогда придется от них избавиться, иначе невозможно… тошно будет проживать деньги, нажитые таким путем. Он не хотел иметь к этому никакого отношения, но факт оставался фактом, долг — долгом. Логично было бы потратить их на больницу для рабов, но
При известии о смерти Габиния он почувствовал совсем не то, что хотел бы. Варий хотел испытать кровожадную, нераскаянную радость, а вместо этого почувствовал тревогу и беспокойство. Он говорил себе, что это потому, что не было суда, — Варий помнил, что сказал Клеомен в тюремном лазарете, — что это не было торжеством справедливости, и Габиний теперь уже никогда ничего не объяснит. Но на самом деле он знал, что и не хочет ничего слышать от Габиния, и, говоря начистоту, был благодарен, что суд не состоялся; ему не хотелось бы снова выступать в этой пьесе. Габиний понес наказание; он умер — чего еще было желать Варию?
Ему не хотелось думать, что он каким-либо образом, пусть даже немного, сожалеет о смерти Габиния как таковой, только из-за тех откровенных разговоров, которые они вели. Разве это было возможно, когда Варий знал, что сделал Габиний и что собирался сделать, и никогда не прекращал ненавидеть его? Выходила бессмыслица; он скорей предпочел бы поверить в терзающую его свирепую неудовлетворенность тем, что Габиний пострадал недостаточно.
Варий поднялся на Яникулум. Особой жажды жить он не чувствовал, в лучшем случае воспринимая жизнь как данность. Тем не менее он договорился на сегодня о встрече с Клеоменом, хотел поблагодарить, что тот спас его жизнь, принимал в этом участие, от имени своего возможного будущего «я», которое могло действительно порадоваться этому.
Тибр блестел так, будто воды его были чисты. Варий слишком долго смотрел на него с вершины Яникулума, и холодные слезы сверкали у него на глазах. Он боялся всего этого: своих блужданий по Риму, того, что постепенно начнет делать, казалось бы, невозможное, вернется к планам больницы, боялся, что слишком доверится всему этому и позабудет, что ничто не вернет ему Гемеллу. Он все дальше забивался в тупик; когда он снова заживет как нормальный человек, тогда и только тогда он яснее ясного поймет, что потерянного не вернуть. Так какой же в этом прок?
Тем не менее было еще слишком рано, до встречи с Клеоменом оставалось два часа. До сих пор все прогулки Вария были спонтанными и бесцельными, но теперь ему пришло в голову, что одновременно он может делать что-то полезное. Он никогда больше не вернется в свою квартиру, будет подыскивать место, где можно жить. Похолодало. Варий сложил руки на груди и стал спускаться с Яникулума в сторону Транстиберины, Эмилианского моста и растущих за ним платанов.
Пальбен изрядно обрадовался тому, что получил обратно машину, да еще и деньги в придачу, и всячески отмахивался от их извинений, но казалось, что теперь он немного не доверяет Марку. Он с беспокойством посмотрел на сопровождавших Марка охранников и пробормотал:
— Вы ведь императору… не брат, не могу припомнить… но родня, да? Так что же вы здесь делали?
Марк попытался объяснить ему, но было непонятно, каковы познания Пальбена в латыни, и через минуту Пальбен нахмурился и перестал понимающе поддакивать.