Грас
Шрифт:
– Спрячь свою фотку, – сказала она внезапно, толкнув ко мне снимок по столу.
Я убрал его в карман и обернулся. Мое сердце заколотилось быстрее. Какой-то человек только что вошел в двустворчатую дверь; я его не узнал, но Лиз сразу поняла, кто это. Она подняла руку и помахала ему. Тот стал приближаться к нашему столику в приглушенной атмосфере кафе. Мне показалось, что Вселенная замедлила ход. Гул голосов тоже стих, словно у меня в ушах вдруг оказались затычки. Когда он подошел к нам, Лиз встала, как ученица или как обвиняемая в суде. Но не я. Не могу толком определить, что я испытывал, но только не желание встать и достойным образом приветствовать
– Лиз, – пробормотал он, и его голос, этот хваленый низкий и неестественный голос, снова полоснул по моему раннему детству словно кремнем – собственно, эта рана так и не затянулась.
Моя сестра не ответила. Тома явно не знал, что делать, и в конце концов наклонился к ней, чтобы поцеловать; этот поцелуй показался мне похабным. Дрожь, пробежавшая по спине сестры, дала мне понять, что ее он тоже покоробил. Тома повернулся ко мне; я по-прежнему сидел, он нависал надо мной всем своим высоким ростом, как в моих воспоминаниях; множество прошедших лет лучились из-за его спины горячим светом камина.
– Нат.
Он протянул мне руку, которую я не пожал. Не нарочно, это не было провокацией; просто не смог себя заставить. Мое тело отказывалось подчиниться, сделать этот жест. Рука моего отца – поскольку это был именно он, мой отец, – вяло упала вдоль толстого твида его пальто. Лиз снова села. Он тоже, заняв место слева.
Итак, мы сидели тут все втроем, в воскресенье, 26 декабря, три обломка разбитой семьи, словно фаянсовые собачки на каминной полке, оценивая друг друга, присматриваясь, и в наших головах проносились чередой все эти мысли, звуки, голоса, образы, внутренняя какофония. Я чувствовал, что отвердеваю, словно схватывающаяся штукатурка. А сестра будто снова стала одиннадцатилетней девочкой, покинутой своим отцом, этим отцом, которому – Лиз всегда это говорила, всем, кроме нашей матери, – она посвятила безупречный культ.
– Вы выросли, – тихо сказал он наконец.
А ты как думал, придурок?
Подошел официант, и Тома в свой черед сказал:
– То же самое, пожалуйста.
Отец, сын, эхо. У нас сегодня похожие голоса; сестра заметила мне это позже. А мне не удавалось сказать что бы то ни было. «Тыкать» ему не хотелось, но обращаться к нему на «вы» было бы еще более странно. Так что я вообще ничего не говорил, предоставив вести беседу Лиз, языкастой Лиз, которая вдруг превратилась в испуганную девчушку.
– Ну… как… В общем… как поживаешь?
– Поживаю, Лиз. Поживаю, спасибо. А ты? Чем занимаешься? Кем ты стала, кроме как красивой молодой женщиной?
Она покраснела, опустила глаза, опять стала рвать бумажную салфетку, в совсем мелкие кусочки.
– У меня все нормально. Работаю в «Галерее Лафайет». Знаешь, напротив вокзала Пар-Дьё?
Тома кивнул; его густая, седеющая шевелюра с цинковым блеском слегка качнулась. Мне вдруг пришла в голову глупость, совершеннейшая ерунда, – я подумал, что никогда не облысею, поскольку склонность к плешивости чаще всего передается по наследству. Он все еще был красив, худощав, почти худой. Ему было около семидесяти, он и не казался моложе; ну да, он все еще был красив: гладкое, подвижное лицо, оживленное напряженным взглядом, глаза карие, с зелеными крапинами – эти глаза были похожи на наши, Колена и мои собственные. Хотя мне было довольно трудно его узнать. Я его видел лишь на нескольких уцелевших, неудачных фотографиях в альбомах с заскорузлыми уголками. Мог бы встретить
– Тебе там нравится? Устаешь, наверное, я знаю торговлю.
– У меня там полно бесплатных духов!
Лиз прикусила губу, сообразив, что сейчас ляпнула; это вырвалось у нее само собой, она не смогла себе помешать. У нее стал еще более ребяческий вид, будто она заявила: «А в кондитерской у меня полно дармовых ирисок!» Но Тома улыбнулся, совершенно искренне; это его явно позабавило.
– Неплохо! Впрочем, ты довольно приятно пахнешь.
На этот раз она стала пунцовой; облачко мелких красных пятнышек высыпало в вырезе ее блузки. Он посмотрел на нее мгновение, потом бросил:
– Просто поразительно, до чего ты похожа на свою мать.
Его тон был нейтральным, без эмоций. Хотя речь шла, вероятно, о комплименте, Лиз это задело; она смотрела на ножку своего бокала, словно там показывали захватывающий фильм.
Тут Тома повернулся ко мне.
– Натан… Ты, наверное, меня уже и не помнишь, после стольких-то лет.
Дурак. Дурак. Дурак . Я решил, что он потрясающе самоуверен.
– Я знал тебя целых четыре года. Как и свою жену. Время – штука весьма относительная. Некоторые годы засчитываются больше других.
Ему принесли вино. Он смотрел на него, не касаясь, засунув ладони меж колен, облаченных в темно-синий вельвет. Официант поставил на стол плошку с черными оливками и стопку маленьких салфеток. Я был ему благодарен – Лиз теперь окружало конфетти. Она тотчас же сцапала одну из них, собираясь подвергнуть той же участи, что и предыдущую.
– Рад, что ты женился.
– Я вдовец.
Рука Тома внезапно засуетилась – это у него-то, казавшегося таким невозмутимым, – высвободилась и схватила бокал. Он приподнял его, посмотрел на вино, понюхал. Нюхал неестественно долго, словно отключился, забыл обо всем. Я бросил взгляд на сестру; она смотрела в окно, тоже с отсутствующим видом, вцепившись скрюченными пальцами в свою салфетку. Мы как эта салфетка , – подумал я, – оба разорваны, она – печалью, я – гневом.
– Я очень сожалею, – пробормотал он, наконец.
– Не так, как я. Но что касается меня, то я хороший отец. Если хочешь знать, у тебя двое внуков.
Я стал слишком агрессивным, и Лиз вернулась к нам, чтобы бросить на меня черный взгляд, как бы говоря: «Пожалуйста, Натан, не делай этого, не порть все».
– Правда? Мальчики, девочки?
– И то и другое. Двуяйцевые близнецы.
Тома побледнел. Цвет его лица стал под стать вину, почти белым.
– Солин и Колен, – встряла Лиз, словно желая вновь взять поводья беседы в свои руки, снова обрести существование. – Им шесть лет. Ну, почти, исполнится через несколько недель. Они просто классные. Очень смешные.
– Я рад, – пророкотал наш отец. – В самом деле рад, что история не повторилась.
– Какая история? – спросил я, нахмурившись.
Он побледнел еще больше и выпил свой бокал одним духом.
– А ты, Лиз? У тебя нет обручального кольца, но, может быть, есть друг?
– Мне не слишком везет с мужчинами.
– Так что там за история?
Тома озирался, словно хотел улизнуть. Что касается моей сестры, то ее глаза стали стальными, словно у нее украли ее место, ее время, ее слово. Кафе «Негоциант»… Что за ирония! Мы не были ни фабрикантами шелка, ни торговцами драгоценными камнями, но торговля только что началась.