Грас
Шрифт:
Как бы там ни было, эта игра в борьбу длилась много лет, регулярно заканчиваясь одним и тем же – я в слезах и мы оба наказаны. Однако я начинал снова, продолжал соглашаться на эту «игру», даже сам этого просил, насколько помню. У нас с Лиз была такая разница в возрасте, что я почитал ее как наставника. И всегда гордился такой старшей сестрой, холерической и бесстрашной, и был готов на все, лишь бы она обратила на меня внимание, хотя бы и ради того, чтобы поколотить.
– Пап…
Тонкий голосок Колена вырвал меня из прошлого, словно легкий шум в ушах, долетевший из дальнего далека. Я обернулся. Близнецы, выпрямившись по стойке «смирно», стояли в стороне
– В чем дело?
Они не ответили. Я сделал несколько шагов по направлению к дому. В точной копии той комнаты в конце коридора, куда поместили детей, как раз и сидела кукла, в самой середине «комнаты». Она была одета в лохмотья, остатки бального платья из зеленого атласа, голова обрита. Но главное – у нее не было глаз. Глаза были вырезаны по кругу, будто резаком для бумаги, придав заурядной Барби устрашающий вид. Наверное, я тоже побледнел, но все-таки улыбнулся детям.
– Это кукла тети Лиз. Как вы сами можете убедиться, она не слишком-то о ней заботилась!
Близнецов это не развеселило.
– Можно спуститься?.. – спросил Колен, уже поставив ногу на лестницу.
– Да, конечно. Только осторожнее, ступеньки крутые.
Солин бросила на меня раздраженный взгляд – ладно, знаем . Это ужасно, Кора, но я не могу удержаться, чтобы не сказать: «Осторожнее». Своего рода рефлекс. Стараюсь не думать, как они подростками отправятся на какую-нибудь вечеринку, напьются и поедут домой в машине с мертвецки пьяными приятелями. Риск и легкомыслие… Мы ведь все это делали, разве нет? И они тоже будут, и мое «осторожнее» тут ничего не изменит; просто еще одна из тех напрасных мыслей – напрасных и убийственных, которые вечно от себя отгоняешь, но никак не можешь прихлопнуть.
Я смотрел на куклу и качал головой. Всего лишь старая изуродованная Барби, гротескный кусок пластика, и если ее трупный вид мог испугать шестилетних детей, то я все-таки не был неженкой до такой степени. Единственное, что меня занимало – кто привел ее в такое состояние и зачем достал этот «дом»? Он был похож на миниатюру из моего сна, из моего прошлого – уменьшенная, но совершенная точная во всем копия. Своего рода макет , и эта мысль скрутила мне внутренности. Я бросил Барби в картонную коробку со всяким хламом и тут услышал ужасный шум на первом этаже. Одновременно вырубилось все электричество и раздался мамин крик.
Я кинулся вниз по выдвижной лестнице, чуть не свернув себе шею в потемках. Впереди меня мелькала двойная тень наших детей, сбегавших по ступенькам; я углубился в коридор, направляясь к комнате Грас, за мной по пятам Лиз.
Мы обнаружили ее стоящей в ванной (при каждой из двух комнат первого этажа имелась отдельная ванная, тогда как на втором был лишь общий душ), кое-как замотанную в белое полотенце и мокрую с головы до ног. Несмотря на полутьму, было видно, что ее кожа покраснела, как у индейца. У Лиз вырвался крик ужаса. Вся ванна была заляпана кровью – и я подумал в первое мгновение, мы все это подумали – что за дьявольщина, почему в ванне полно крови? Во вторую секунду у меня возникло видение преступления, словно в этой ванной разыгралось что-то чудовищное, убийство, совершенное каким-то диким, свирепым существом. Но мать еле слышным голосом вернула нас к реальности.
– Бак… Бак лопнул… вдруг лопнул, и меня ошпарило, всю ошпарило…
Она
Только тогда я заметил, что электрический водонагреватель над ванной прорвало, и он залил ванну ржавой водой из своего чрева. Это не кровь запятнала белую эмаль, а всего лишь ржавчина, темно-оранжевая, липкая, с накипью. Естественно, пробки вылетели – что в определенном смысле успокаивало.
– Так… Успокойся, мама. Я включу ток. Для начала включу ток.
Я на ощупь спустился в подвал, нашел распределительный щиток. Предохранитель, через который подавалось электричество в мамину комнату, отдал богу душу. Проводка была ветхая, и я проклинал себя за то, что не сумел настоять, чтобы Грас ее сменила. Годами ей об этом твердил. Но – это же очень хорошо работает, дорогой, зачем же чинить то, что еще не сломалось? Как и моя сестра, она обладала восхитительным умением затыкать вам рот.
Заменив пробки, я поднялся по каменным ступенькам. Мать уже обсушилась. Она лежала в комнате, на кровати, и Лиз мазала ей спину кремом «Биофин», под недоверчивым взглядом близнецов, которые, как и я, недоумевали – что же творится в этом треклятом доме. Оба сидели в глубоком кресле, обтянутом красным бархатом; от этого дежавю я остолбенел. Вдруг комната показалась мне обманкой, оптической иллюзией – фальшивые стены, фальшивые двери.
– Пустяки, – заявила сестра, не переставая намазывать белым кремом покрасневшую мамину кожу. – У меня бывали солнечные ожоги и пострашнее этих. На Санторине, помните? Сволочной пляж с черным песком!
– Правда, – прошептала Грас, слегка приподнимаясь и поворачивая голову в мою сторону. – Только я очень испугалась.
– Представляю себе! Не буду добивать тебя своим «я же тебе говорил», но признай все-таки…
Она зарылась в подушку лицом, как девчонка, прячущая слезы.
– Тут придется сделать кое-какие работы, дети… Да, в этот раз надо будет решиться…
Эта перспектива ее явно очень тревожила.
Грас Мари Батай, 14 мая 1981 года, за столом в саду, 23.07 на часах моего отца
Никаких сомнений.
Вчера прямо на римской площади Святого Петра стреляли в Иоанна Павла II. Едва узнав об этом, девчонка спустилась к кабинке, позвонить своей матери. В Польше они все, естественно, сильно волнуются – Кароль, «их» папа, первый польский папа в истории, только что избежал смерти.
В семнадцать часов девятнадцать минут на глазах двадцати тысяч верующих и перед «глазами» телекамер всего мира некто Али Агджа, потрясая девятимиллиметровым «браунингом», присел на корточки у колен верховного понтифика. Три пули в живот во время традиционного общения с народом, выпущенных в упор этим молодым турком, сбежавшим из тюрьмы. Бах. Бах. Бах. Его тотчас же схватили.
Мою мать, похоже, событие сильно потрясло: «Куда катится мир, если стреляют даже в Божьего человека?!» Я не большая поклонница Иоанна Павла II – среди всего прочего, из-за его позиции насчет абортов; я-то ведь боролась за это право. Но и правда, есть в этом поступке нечто бесконечно оскорбительное. Ранен Символ Мира, поражено само олицетворение уравновешивания власти; осталось только Насилие, изначально правившее человечеством и которое ничто не способно искоренить.
Это насилие я чувствую в себе, все сильнее и сильнее, все чаще и чаще… Мой отец был прав: уже не осталось ни одного поколения без войны.