Граница вечности
Шрифт:
— Я могу заниматься днем. Играть мы будем по вечерам.
— Хм. Как видно, тебе все равно, будешь ли ты проводить со всей семьей ежегодный отпуск в Тенби или нет.
— Нет, не все равно, — солгал Дейв. — Я люблю Тенби. Но представляется такая благоприятная возможность.
— Но я не представляю, как мы можем оставить тебя одного в этом доме на две недели, пока мы будем в Уэльсе. Ведь тебе всего пятнадцать лет.
— Мм… Клуб находится не в Лондоне, — сказал Дейв.
— А где?
— В Гамбурге.
— Что? —
— Это несерьезно, — заявил Ллойд. — Ты полагаешь, что мы разрешим тебе отправиться в такую поездку в твоем возрасте? Во-первых, это может быть запрещено по германским законам.
— Не все законы строго соблюдаются, — возразил Дейв. — Могу спорить, что ты незаконно покупал выпивку в пабах, не достигнув восемнадцати лет.
— Я ездил в Германию с матерью, когда мне было восемнадцать. Конечно, я никогда не проводил шесть недель без присмотра в зарубежной стране в пятнадцатилетнем возрасте.
— Я не буду без присмотра. Со мной будет двоюродный брат Ленни.
— Я не воспринимаю его как надежного сопровождающего.
— Сопровождающего? — возмутился Дейв. — Я что — викторианская девица?
— По закону ты еще ребенок, по сути — несовершеннолетний. Конечно, ты не взрослый.
— У тебя двоюродная сестра в Гамбурге, — в отчаянии сказал Дейв. — Ребекка. Она писала маме. Ты мог бы попросить ее присматривать за мной.
— Она дальняя родственница по удочерению, и я не видел ее шестнадцать лет. Это недостаточно близкое родство, чтобы я на лето отдал ей на попечение беспутного юнца. Я бы усомнился, следует ли мне доверять тебя моей сестре.
Дейзи заняла примирительную позицию:
— Дорогой Ллойд, из ее письма у меня сложилось впечатление, что она добрый человек. И я не думаю, что у нее есть свои дети. Она не возражала бы, если бы мы обратились к ней с просьбой.
Ллойд почти не скрывал негодования.
— Ты действительно хочешь, чтобы Дейв уехал?
— Нет, конечно, нет. Будь моя воля, я бы взяла его собой в Тенби. Но он взрослеет, и мы могли бы отпустить поводок. — Она взглянула на Дейва. — Может статься, что ему будет несладко, но тогда он усвоит из этого кое-какие жизненные уроки.
— Нет, — заявил Ллойд с таким видом, будто все решено. — Если бы ему было восемнадцать лет, возможно, я согласился бы. Но он слишком молод, слишком.
Дейву хотелось закричать от ярости и разрыдаться одновременно. Они не посмеют лишить его такой возможности.
— Уже поздно, — сказала Дейзи. — Поговорим об этом утром. Дейву нужно проводить Линду домой, а то ее родители будут беспокоиться.
Дейв медлил, не желая оставлять этот вопрос нерешенным.
Ллойд подошел к лестнице.
— Не обнадеживай себя, — сказал он Дейву. — Этого не будет.
Дейв открыл парадную дверь. Если он выйдет сейчас, ничего не сказав, у них сложится
— Послушай меня, — решительно обратился Дейв к отцу, и тот замер от неожиданности. — Впервые в жизни я в чем-то преуспел. Пойми меня. Если ты меня остановишь, я уйду из дома. И клянусь, если я уйду, то никогда-никогда не вернусь.
Он вышел с Линдой, держа ее за руку, и хлопнул дверью.
Глава двадцать четвертая
Таня Дворкина вернулась в Москву, а Василий Енков еще нет. После того как их обоих арестовали во время поэтического митинга на площади Маяковского, Василия обвинили в антисоветской деятельности и пропаганде и приговорили к двум годам заключения в исправительно-трудовом лагере в Сибири. Таня чувствовала себя виноватой: она была соучастницей Василия в преступлении, но это сошло ей с рук.
Таня была уверена, что Василия избивали во время допросов. Но она находилась на свободе и работала журналистом. Значит, он ее не выдал. Возможно, он отказался говорить. Скорее всего, он мог назвать вымышленных сообщников, которых КГБ было трудно выследить и поймать.
К весне 1963 года Василий должен был отсидеть свой срок. Если он остался жив, — если он пережил холод, голод и болезнь, уносившую жизни многих заключенных, — он должен был выйти на свободу. Но он не давал о себе знать, что наводило на неутешительные мысли.
Заключенным обычно разрешалось посылать и получать одно письмо в месяц. Они подвергались строжайшей цензуре. Но Василий не мог писать Тане из опасения, что он может выдать ее КГБ. Поэтому она не имела никакой информации, как и большинство его друзей. Вероятно, он писал матери в Ленинград. Таня никогда не встречалась с ней. Взаимодействие Василия с Таней хранилось в тайне даже от его матери.
Василий был ближайшим другом Тани. По ночам она лежала без сна, с тревогой думая о нем. Не болен ли он и жив ли? Может быть, его осудили за другое преступление и срок его заключения продлили. Таню мучила неизвестность. Она была ее головной болью.
Как-то раз она рискнула заговорить о Василии со своим шефом Даниилом Антоновым. Редакция очерков ТАСС размещалась в большой комнате, где всегда стоял шум, стучали машинки, сотрудники разговаривали по телефону и постоянно бегали в справочную библиотеку. Если Таня будет говорить негромко, другим не будет слышно. Она начала с вопроса:
— Так что же, в конце концов, случилось с Бодяном?
Бесчеловечному обращению с диссидентом — оперным певцом Бодяном — был посвящен выпуск вестника «Инакомыслие», который издавал Василий. Заметку на эту тему написала Таня.