Гранд
Шрифт:
Из удовольствий и пороков только вино, пожалуй, еще ему доступно, но все реже. Это удовольствие скорее рассудочное, потому что вкусовые ощущения у него давно пропали. Он не курит, потому что никогда не курил, либидо его испарилось, по сексу он не скучает – секс ему не нужен. Единственное, что у него осталось, – это стремление знать, «что будет дальше». Сильнее всего его пугает мысль, что он не сможет читать утренние газеты. Он не знал названия этой зависимости, но попал в нее.
Паркинсон избавляет от разнообразных зависимостей. Это вытекает из сущности этой болезни. Можно даже сказать, как бы кощунственно и жестоко это ни звучало, что Паркинсон – это лучшее, что может случиться с алкоголиками и больными раком горла заядлыми курильщиками.
С точки зрения биохимии – он знал это как биолог еще до болезни – Паркинсон – это недостаток дофамина. Дофамин – это нейромедиатор, то есть средство переноса
Карлссон описал последствия нехватки дофамина. Он связал этот дефицит с моторикой, а точнее – с ее полным отсутствием у пациентов в последней стадии болезни. Раньше дофамин связывали главным образом с зависимостями. В мозгу, в районе миндалевидного тела, находится несколько миллиардов нейронов, которые ученые называют «системой вознаграждения». Дофамин «приклеивается» к рецепторам нейронов, вызывая чувство удовольствия. Приятное расслабление после бокала вина берет свое начало именно здесь. И оно, это ощущение, остается на будущее. Так же, как наслаждение во время секса, успокоение при курении, возбуждение и эйфория при приеме кокаина или вдыхании дыма марихуаны. Под влиянием героина, алкоголя, кокаина, амфетамина или любви и желания нейроны продуцируют дофамин в «системе вознаграждения», накачивая его целое море. Особи, склонные к зависимостям (а до сих пор неизвестно точно, почему некоторые склонны к зависимостям в большей степени, а некоторые не склонны совсем), хотят переживать этот дофаминовый взрыв снова и снова – как можно чаще. Записанные в «системе вознаграждения» ощущения удовольствия, наслаждения, успокоения или эйфории вызывают острую тоску по ним, желание переживать их снова, раз за разом. Поэтому дофамин напрямую связывают со счастьем. Если речь идет о любви и любовь эта отдается одному и тому же лицу – это романтично, прекрасно и достойно похвалы, если же речь идет о героине – уже нет. Когда по какой-нибудь причине фабрика по производству дофамина вдруг дает сбой, а именно это происходит при паркинсонизме, весь этот механизм рушится. В последней стадии болезни фабрика эта напоминает уже только руины атомной электростанции в Чернобыле. И тогда человек умирает…
Он вернулся к размышлениям о своем возможном уходе.
Дети взрослые. Финансово они будут обеспечены. У него есть страховка, которую он на них перепишет. Дом с самого начала был записан на жену, так же как и участок под Гижицко, и квартира в комплексе в Устке. Завещание он написал еще два года назад, сразу же после нелепой и трагической гибели младшего брата, который разбился на вертолете в тянь-шаньских горах Киргизии. Он завещания не оставил. Бесконечные и безобразные судебные тяжбы с руганью и взаимными проклятиями тянутся до сих пор. Завещание, как бы пугающе ни звучало для человека возраста Йоахима, позволяет избежать подобных унизительных спектаклей.
Итак, с формальной стороны у него все готово.
Потом он читал о самоубийствах и самоубийцах. Он даже и не подозревал, сколько об этом написано! Особенно в интернете. Там гораздо больше о самоубийствах и убийствах, чем о свадьбах или рождениях. Исключая разве что рождение Христа. Техническая и практическая стороны. Со статистикой в табличках и цветными графиками. Когда, где, во сколько и прежде всего – каким именно способом. Самоубийство, оказывается, является своего рода досконально изученной и описанной наукой. Оказывается, вопреки создаваемому средствами массовой информации впечатлению, с жизнью добровольно расстаются чаще все-таки пожилые люди, а не молодые, а средства на их счетах и их пенсии имеют «фискальное значение для общества». Так пишет в своей статье, опубликованной
Потом он перешел к художественной литературе.
Ее тоже много, но большинство произведений – независимо от эпохи написания – проникнуто вертеровским романтично-патетичным восторгом. Такие книги он просто пролистывал и откладывал в сторону. Спокойнее, с толком и без излишнего трагизма писали о самоубийцах (из поляков – для Йоахима это было ближе) Ян Маркс, Брунон Холыст и Стефан Хвин. О первых двух он раньше и не слышал. Хвин писал лучше всех. Научно, аналитично, без соплей и слез, с исключительной объективностью. Он препарирует человеческую душу, как хирург скальпелем препарирует мозг, и находит и описывает причины радикального нежелания жить. Йоахим три дня и три ночи читал на чердаке его книги. Два толстых тома, каждый больше четырехсот страниц, не считая нескольких приложений. В процессе чтения Йоахим заметил, что самоубийство начинает приобретать для него если не смысл, то по крайней мере объяснение и оправдание.
Это после чтения Хвина он принял окончательное решение.
Через неделю он поехал с женой в банк. Переписал счета на детей. Хотел на обоих сразу, но в Польше это не разрешается, поэтому он оформил все на Марысю – она всегда заботилась о младшем брате. В тот же день позже он пригласил нотариуса на дом и оформил все документы на недвижимость. Жену он успокоил, солгав, что «сейчас самое время это сделать, потому что должны увеличиться налоги». Вечером, прежде чем подняться к себе на чердак, они с женой сели за стол в кухне. За чаем он ей сообщил, что «вероятно, поедет в середине июля на конференцию в Сопот». Она обрадовалась, взяла его за руку: «Я поглажу тебе ту голубую рубашку, – тихо произнесла она, – ты в ней такой красивый…» Он долго целовал ей руку. Ночью он сошел вниз и лег рядом с ней на постель. Она гладила его по волосам. Он прижался к ней как можно теснее. Прощаясь…
№ 404
Йоахим решил остановиться в отеле.
Дома у него бы не получилось. Для такого дела нужно полное одиночество. В совершенно чужом месте. Дома ты никогда не бываешь по-настоящему один. Даже посреди ночи, на пустом чердаке, закрытом изнутри на все замки. Дома невозможно отвлечься от хороших воспоминаний, связанных с этим местом, – слишком много в воздухе знакомых и родных запахов, слишком много узнаваемых голосов и звуков, слишком много картин и образов, которые встают у тебя перед глазами независимо от твоего желания.
Капающий кран на кухне, где ты купал своих детей в красной пластиковой ванночке, – она и сейчас лежит на чердаке в углу. Купание… это, пожалуй, были единственные моменты, когда он касался своих детей и их обнимал. Потом он уже только разговаривал с ними.
Жалобное мяуканье старой кошки под дверью соседа. Она, гонимая инстинктом, выходит на охоту поздним вечером и возвращается с добычей уже глубокой ночью, когда во всех окнах гаснет свет и все двери закрываются. И мяукает – и так жалобно, будто младенец плачет. Ему всегда было жалко ее, эту кошку, жалко и сейчас. Одно время он набрасывал плащ прямо на пижаму, выходил и стучал в соседскую дверь. Перестал так делать с тех пор, как однажды у него случился приступ, он споткнулся об игрушку, брошенную соседскими детьми в саду, упал лицом вниз на бетонную лестницу, сломал нос и вывихнул правую руку.
Стук колес проезжающего поезда. Смутные воспоминания о каких-то нежных прощаниях и встречах на вокзале, а сразу вслед за этим – как гром среди ясного неба – мучительно яркое воспоминание о пережитом ужасе, когда под утро, в тисках невыносимого отчаяния, под действием целого коктейля из лекарств, алкоголя и тоски, он с криком побежал напрямую через поле, чтобы лечь на рельсы и все наконец раз и навсегда закончить. Когда поезд подъехал, Йоахим был всего в нескольких сотнях метрах от него, запутавшись в колючей проволоке, которую кто-то предусмотрительно натянул вокруг своего участка. Как эпилептик в конвульсиях, он бился головой о твердую, смерзшуюся землю. Потом долго стоял на коленях с молитвенно сложенными руками, не отрываясь, смотрел на пути и плакал. Домой ему удалось вернуться затемно. Никто его не заметил. Он закрылся на чердаке и не выходил оттуда трое суток. При звуке проезжающих поездов он затыкал уши и накрывал голову одеялом и подушкой.