Гранд
Шрифт:
У него было несколько мимолетных романов и один трагически серьезный. Берит, очень раскрепощенная сексуально, золотоволосая длинноногая студентка последнего курса факультета политологии, которая приехала в Стокгольм из соседней Финляндии, переехала к нему уже через три недели после первого свидания. Скоро оказалось, что только затем, чтобы сэкономить на общежитии и потратить деньги на эксклюзивную одежду. Она спала с ним за крышу над головой, опустошала его холодильник и наговаривала астрономические суммы, звоня в Финляндию, где жил ее жених, с которым у них давно уже была назначена дата свадьбы…
Когда он наконец пришел в себя – после
Первую женщину после Берит, которая захотела оказаться с ним в постели и не ожидала за это денег, звали Александра, она была полька. Они познакомились на острове Самуи, расположенном в нескольких десятках километрах от Таиланда. Она жила в маленькой хатке, сделанной из пальмовых листьев, которая стеной к стене соседствовала с абсолютно идентичной маленькой хаткой, где жил он. Вдалеке от запруженных людьми пляжей, напоминающих муравейник. В небольшом садике, который принадлежал Саи и Чаннаронгу, улыбающейся пожилой паре, не ведающей слова «стресс» и никогда не смотревшей на часы.
Перед хатками Чаннаронг собственноручно построил примитивный душ. Над деревянным помостом на высокой палке был подвешен кусок жестяной трубы с распылителем, а на другом конце трубы была приделана металлическая бочка. К палке была прислонена высокая деревянная лестница. Перед мытьем полагалось дунуть в свисток, висевший на длинной веревке под душем. Через несколько минут появлялся Чаннаронг с ведром, забирался по лестнице вверх, наливал в бочку теплую воду и тут же исчезал. Во время купания нужно было тянуть за две цепочки, чтобы потекла вода.
Об этой не совсем обычной процедуре Шимон узнал после первой проведенной там ночи. Он услышал свист. Через несколько минут он вылез из гамака, в котором спал, и подошел к открытому настежь окну. На деревянном помосте перед хаткой, освещенная лучами раннего утреннего солнца, стояла стройная молодая обнаженная женщина и мыла свои длинные волосы. Он торопливо и смущенно отпрянул от окна и продолжал смотреть на нее из глубины комнаты, но она все равно его заметила.
– Я недолго! – крикнула она по-английски, с улыбкой глядя в его сторону.
Так он познакомился с Александрой, которая открыла для него Польшу. Совсем другую, чем та, которую он знал по рассказам своих родителей.
Они делили этот душ три месяца. Она приехала сюда, на пустынный остров Самуи, чтобы забыть о мужчине, который спустя восемь лет их совместной жизни бросил ее и уехал с ее лучшей подругой в Австралию. А Шимон уехал из Стокгольма, где все слишком остро напоминало ему о Берит и о его одиночестве. Вначале, сдерживая сжигающее изнутри любопытство, соблюдая дистанцию и осторожность, стараясь не задеть больные места, они рассказывали друг другу истории, которые обычно рассказывают друг другу чужие люди, случайно поселившиеся рядом во время путешествия.
Но в этом уединенном месте, в тропическом лесу, во владениях Саи и Чаннаронга
Ели они за общим столом. Саи ставила им миски и мисочки, тарелки и тарелочки, чашки и чашечки. Перед ужином Александра часто вставала из-за стола, пока они не начали есть, и приносила из своего домика свечи. Она молча зажигала их, а потом рассказывала одну из «историй горящей свечи». Обычно беседа касалась каких-нибудь философских вопросов или выбранного ею стихотворения. Он понимал не все, когда она говорила по-польски. Тогда она объясняла ему по-английски. По сути, большую часть истории Польши он узнал и понял, слушая комментарии Александры по поводу польской поэзии. Получалось (и это было совершенно не похоже на то, что рассказывали ему родители), что в Польше все время происходили какие-то восстания, войны, сражения, битвы, наезды, вторжения, погромы, разбои, разруха, нововведения, парады, демонстрации, эмиграция и возвращения… И ничего не менялось – поэты всех поколений писали об одном и том же. Если не считать Лесьмяна, Военчека или Воячека – он точно не запомнил – и Посвятовской, польская поэзия вся представляет собой отчаянный стон о поражениях, падениях и неудачных восстаниях. Поляки до сих пор не поняли, что истинная национальная гордость должна зиждиться на победах, а не на поражениях…
К грубо сколоченному деревянному столу Александра, даже в этой глуши, выходила всегда элегантно одетая. Как и его мать, она подчеркивала своим внешним видом и одеждой важность совместного принятия пищи. В платье без декольте, в блузке, наглухо застегнутой на последнюю пуговку, в мужской – чаще всего голубой, что еще сильнее подчеркивало голубизну ее глаз – рубашке, в причудливо повязанной шелковой косынке, с красной помадой на губах, с тщательным макияжем на глазах, с длинными волосами, стянутыми в пучок и украшенными заколкой со стразами. В течение дня она ходила босая, почти голая, одетая только в прозрачное парео, завязанное на груди, а вечером старательно прятала свое тело. Она становилась загадочной, даже недоступной в какой-то степени. Женщин, которые ходят раздетыми целый день, никто не хочет раздевать вечером – наверно, она знала об этом.
Однажды утром она, как обычно, засвистела около душа, а потом почти сразу вошла в хатку Шимона, обнаженная и мокрая, и спросила, не может ли он помыть ей волосы. Она стояла к нему спиной, пока он втирал шампунь ей в голову. Ягодицами она касалась низа его живота. В какой-то момент обняла его и крепко к нему прижалась. Потом во время прогулки впервые взяла его за руку. Целый день она была странно молчалива, задумчива и необщительна. Ему показалось, что она подавлена и печальна.
После ужина они расположились в своих гамаках. Саи собрала со стола миски и мисочки, задула свечки и, как обычно, улыбаясь, сообщила им по-тайски, а потом на очень плохом английском какую-то буддийскую мудрость в качестве пожелания спокойной ночи. Через несколько минут на половине хозяев погас свет. Шимон и Александра лежали в гамаках, молча глядя в усыпанное звездами небо.