Грань креста
Шрифт:
– Что ж, она сдержала слово.
Глава одиннадцатая
Стрекозы и в этом мире обитают. Может быть, не стрекозы, но существа, здорово на них похожие. Огромные, шестикрылые, с полосатыми, как у ос, оранжево-черными телами. В полете такое насекомое жужжит, как швейная машинка.
На речке стрекозы тоже жили особенные. Таких я больше нигде не встречал, ни до, ни после. Маленькие, увертливые, тельце и крылья необычного ровного темно-синего цвета
А еще там росло поразительное количество цветов. Высокие розовые башни медвяного кипрея полыхали на гарях. В низинках выглядывали из связок зеленых шпаг желтые и синие болотные ирисы, дразнясь пестро-крапчатыми язычками. Плыли по воде плотные бубенчики кубышек. Сплошные заросли низкорослого шиповника теснили со всех сторон и без того узкую тропинку.
Шиповник вечно мешает тебе пройти. Наденешь юбку – цепляется шипами. Наденешь шорты – царапает ноги. Но красив – до обалдения. Куда там оранжерейным розочкам…
Целуешь меня. Забавляясь, требуешь, чтобы я не пытался отвечать на поцелуи. Не получается – мои губы сами раскрываются и тянутся навстречу. Прикладываешь к ним палец, трясешь кудряшками, запрещая: «А тебе – нельзя!» пытаешься снова. Опять не могу. Хохоча, сгребаю тебя в охапку и опрокидываю на пристроенное в тени покрывало…
Впитываешь мои ласки, как сухой песок – воду, наслаждаясь ими неприкрыто и откровенно, целиком отдавая себя моим рукам. Губы приоткрыты, меж зубов блуждает кончик языка. Глаза затуманены. Я, распаленный, срывающимся шепотом рассказываю тебе – о тебе: какой я тебя вижу, как тебя чувствую, каково мне с тобой. Ты, задыхаясь:
– Говори еще… Каждое твое слово – как поцелуй…
Обхватила колени руками. Смотришь грустно.
– Знаешь, я, кажется, ревную тебя к твоей жене.
Киваю полусогласно.
– Я и сам чертовски завидую твоему мужу. Быть рядом с тобой, иметь возможность видеть тебя постоянно… Счастливый!
– Нашел тоже, кому завидовать! Поставь-ка себя на его место: ты на работе пропадаешь, а супруга в это время с Сашкой обнимается…
Мотаю головой, сгоняя неприятно вцепившуюся в бороду стрекозу и вытрясая посторонние мысли. Устраиваюсь поудобнее, отвлекаю от занятий маникюром начальницу.
– Все-таки я не понял, какова была разумная целесообразность использования нас в качестве вампировозки.
– А никакой. – Люси ловко подтянулась на собственном хвосте и, перевернувшись вверх головой, изящно перепрыгнула на приборную доску, а с нее на капот.
– Тогда к чему?..
– Знаешь, у нас был один линейный доктор, так тот по три раза на дню на себя психбригаду тягал. И все вызовы мотивировал одинаково: «Больной в состоянии алкогольного опьянения».
– С каких это пор опьянение стало поводом для вызова психиатра?
– С тех же, что и вампиризм.
– Непонятно. У нас же был совершенно спокойный пациент.
– Ну и что? По телефону, когда вызов принимают, этого не
– Это еще что! Там, откуда я прибыл, нас как-то среди ночи местный дурдом на себя вздумал дернуть. Диспетчер спрашивает: «Что у вас случилось?» А ему отвечают: «В больнице бунт». Тот: «В полицию обращались?» Они: «В полицию? Знаете, нам и в голову…»
Ожила рация, хрипло заклекотав:
– Зенит Пауль-Борис один-девять!
– Слышим вас.
– Один-девять, по нашей прикидке вы должны быть в районе Подболотья.
– Только что проехали.
– Один-девять, срочный вызов. Что там, мы не очень поняли. Звонили тревожно, кричали – помирает. Не исключено, что суицид. На месте разберетесь. Вы сейчас ближе всех, опять же – профиль. Записывайте…
М-да… Покойников я за свою жизнь повидал немало. Но вот такую смерть мне меньше всего хотелось бы констатировать.
Население озерной деревушки выстроилось в гробовом молчании полукольцом вплотную к желтой ленте полицейского ограждения. В руках многих мужчин топоры, вилы, лопаты, дубины. На суровых лицах – смесь горя и злобы.
– Пошла к тростникам, чтобы прополоскать белье. Люди, услышав страшные крики, сбежались к ней, но преступник успел скрыться в зарослях. Поиски ни к чему не привели, – пояснял мне пожилой усталый сержант полиции, теребя грязными пальцами вислый седой ус, желтый от табака.
Люси быстро бегала взад-вперед по лежащей на траве папке, диктуя сама себе карточку:
– Труп женщины, на вид двадцати пяти – двадцати семи лет, лежит на спине близ берега в луже крови…
Лужа – огромная. Сырая земля выпила, сколько могла, предоставив остальной крови копиться на ее поверхности черно-красно-радужной, сильно пахнущей кислым, тягучей пленкой. Края лужи прямо-таки шевелились от обилия жирных мух с зелеными брюшками, довольно лазавших по спекшейся корке. Им – в радость. У них – праздник.
Интересно, а кому могут быть в радость такие вещи? Ведь получил же неведомый злодей от этого удовольствие…
Тело буквально в клочья изрублено многочисленными ударами ножа грудь, бедра, живот. В особенности живот – чудовище, совершившее бессмысленное и дикое зверство, нанесло туда не один десяток ударов. Впрочем, почему «зверство»? Зверь так не поступает – он убивает только для защиты или пропитания.
Вглядываюсь туда, где вязкое скопление темной кровяной массы особенно велико, – да, так и есть! Покойная была беременна. Выкидыш у нее случился прежде, чем наступил конец.
Сглатываю отдающую железом слюну, подавляя внезапную тошноту. Шура, держи себя в руках! Ты же профессионал все-таки. Присаживаюсь на корточки рядом с начальницей, сую в рот мятую сигарету, надеясь отогнать липкий дух смерти, пропитавший воздух. Мышка морщится недовольно: