Гракхи
Шрифт:
— Ты лжешь! — грубо прервал его Назика. — Никогда Платон не отказывался от своего учения…
— А ты согласен с идеями его «Государства?» — ехидно спросил Луцилий.
— Конечно. Какой дурак будет их оспаривать? — насторожился Назика, почувствовав ловушку.
— Значит, ты согласен, что государством должны управлять философы…
— Конечно…
— …что должна быть уничтожена семья, собственность, что все твое и мое переходит во владение общины?
Назика молчал.
—
Все засмеялись.
Назика побагровел, глаза его беспомощно замигали, кулаки сжались.
Дурак! — загремел он и бросился на Луцилия. Но сильная рука Сципиона Эмилиана удержала его:
— Успокойся. Не забывай, что ты в моем доме.
Назика круто повернулся, собрал дощечки со стихами Пакувия, завернул их в кусок льняной материи и сунул себе за пазуху.
В это время вошли в атриум молчаливый Фурий Фил и щеголь Спурий Муммий, брат разрушителя Коринфа. Рабы принесли светильни, запахло бараньим жиром.
Беседа возобновилась, как только ушел Назика. Луцилий вернулся на свое место и, указывая на дверь, сказал Полибию:
— Какой неприятный человек!
— Да, он был неправ, — согласился Полибий, — но и ты не лучше его. Бери пример с Эмилиана, — вот идеальный человек. У него мера соблюдена во всем, он умеет владеть собою в несчастье, потому что он привил своей душе все правила древне-эллинской и стоической нравственности.
— Сципион — велик, — улыбнулся Луцилий, и по тому, как это сказал, и по насмешливому выражению лица было непонятно, смеется он или нет.
К ним подошел Сципион.
— Каков Назика? — молвил он со смехом. — Умен и хитер. Нужно сознаться, что Платона он знает…
— Зато Пакувий хромает на обе ноги, — прервал Луцилий.
— Повторяю: Назика хитер, я не верю, чтобы Пакувий мог утвердить красоту своей черепахи Платоном. По-моему, Назика все это выдумал.
— С целью?
— С целью задеть тебя, Луцилий! Скажи, не встречался ли ты с ним прежде?
— Никогда. Он напал на меня потому только, что я — латинянин.
Дверь распахнулась: в атриум ворвался ветер, и светильни замигали, чадя и потрескивая. Вошел молодой человек, в новой тоге, с коротким мечом у пояса. На безбородом лице его тихо светились кроткие голубые глаза, на губах блуждала улыбка, от которой лицо казалось еще привлекательнее. Он был несколько похож на Семпронию, а когда заговорил, приветствуя Сципиона и его друзей, голос его приятно прозвучал.
— Садись, садись, Тиберий, — ласково сказал Сципион, обнимая гостя
Семпрония улыбнулась и, приподнявшись, поцеловалась с Гракхом. Это был ее родной брат, и она, встречаясь с ним, каждый раз испытывала нежность сестры к продолжателю славного рода Семпрониев.
— Что у тебя нового? — спросила она.
— Я пришел сказать, что послезавтра уезжаю в Испанию с Гостилием Манцином.
— Под Нуманцию? — встрепенулся Сципион.
— Да, квестором при консуле.
— Счастливого пути, Тиберий, — ласково сказала сестра, — да хранят тебя всемогущие боги и да покровительствует тебе Минерва так же, как покровительствовала на стенах Карфагена!
Со всех сторон посыпались пожелания. Гракх кланялся и благодарил. Он думал об Испании, где некогда сражался его отец, о Нуманции, под стенами которой гибнут римские легионы.
Рабыни внесли стол и поставили посредине атриума. Сципион каждый раз оставлял друзей ужинать, зная, что собеседования нередко затягивались далеко за полночь.
Тиберий остановился у колонны и смотрел на окружавших его людей. Это были мужи образованные, умные, и он думал о Гае Лелии, который беззаботно шутил со Сципионом, позабыв о своем полезном законе.
«Мудр ли он в самом деле? И если мудр, то не трус ли? Предложить закон и взять его обратно в угоду жадным нобилям — подло. Но ведь Эмилиан мог поддержать Лелия, мог провести закон, а этого не сделал. Почему? Человек честный, он допустил подлость, храбрый воин, он допустил трусость».
— О чем задумался? — услышал он голос зятя и поднял голову: перед ним стояли Сципион и Лелий.
Тиберий горько улыбнулся:
— Я не понимаю тебя; благородный Лелий, ты предложил закон и…
— Какой закон? — удивился Лелий. — Не понимаю, о чем ты говоришь.
Тиберий горько улыбнулся:
— Ты уже успел забыть о том, что не раз обсуждалось в кружке, вызывало споры… Клянусь Юпитером, или ты не хочешь говорить, или для тебя благо республики — пустой звук. Речь идет об отнятии у нобилей неразделенных общественных земель. Почему ты покорился воле сената?
Лелий побагровел, быстро взглянул на Сципиона.
— Не тебе меня спрашивать и не мне тебе отвечать, — выговорил он, задыхаясь. — Сенат римского государства сам заботится о благе народа, и если мы, граждане, предлагаем закон, то сенат вправе принять его или отвергнуть.
— Сенат заботится о благе государства? Да ты шутишь, благородный Лелий! Прежде ты говорил иначе. Хочешь, я припомню тебе?.. Развращенность знати и нищета земледельцев ведут республику к гибели.