Графиня
Шрифт:
— Раньше в подвале был ещё и винный погреб. Мы любили отдыхать там с товарищем. В один из дней перепили, ну и… Он был магом земли. Случайно сорвавшееся заклинание сработало не так и завалило обоих. Мы умерли пьяными, задохнувшись под землей. Вот такая нелепая смерть, Полина. Даже скорее позорная. Не на поле брани и не от сабли врага, а по собственной дурости.
— Это… — я долго пыталась подобрать хоть какие-то слова и в итоге неловко выдохнула: — грустно. Но ты всё равно самый лучший предок, Дима.
Я улыбнулась ему, подбадривая.
— И я искренне тобой горжусь. Ты герой и
— Спасибо, внуча. — Ржевский выглядел искренне расстроганным, причем уже через пару секунд встрепенулся и, лихо подкрутив усы, деловито заявил: — Просто я ведь обещал тебе рассказать всё к концу года. Вот. Выполняю обещание. И ещё один момент. Я тут пообщался с одним умным батюшкой из Ярославля и он подтвердил, что я не уйду на покой, пока моё тело не погребено должным образом, а душа не отпета по всем правилам. Ну я и подумал… Ты пока не лезь в подвал, ладно? Не хочется мне на покой.
— О, да без проблем! — пообещала ему, не став говорить, что уже давно забыла и о подвале, и о его обещании. В самом деле, у нас тут каждый день, что ни новость, то сенсация. Хотя два трупа в подвале — это, конечно, моветон.
Но, если подумать, за миллионы лет в земле были погребены миллиарды людей. Одним больше, одним меньше… Не зомби же! И вообще, это наш фамильный склеп. Просто немного не благоустроенный.
Так что пусть лежит. С пользой Родине!
— А кто второй?
— А-а, — беспечно отмахнулся Ржевский, — Пашка, кореш мой. Но он призраком не стал. Только я.
— А почему?
Поручик зачем-то настороженно огляделся и только потом приглушенным голосом ответил:
— Доказательств у меня, конечно, нет, но есть предположение. Тёща моя ведьмой была. Мои ж долго не понимали, куда я пропал. Тот подвальчик тайным был. Ни одна душа о нём не знала кроме нас с Пашкой. А как вторая неделя пошла, так она меня и прокляла. Так и услышал, как наяву: «Будь ты проклят, пьянь подзаборная! Чтоб тебя перевернуло и прихлопнуло! Чтоб тебя домой притащило и никуда не отпускало! Сын подрастает, воспитывать надо, а он снова за своё!» Вот на этом месте я и пришел в себя, став призраком. Только никто меня в ту пору не видел. Вот такие дела.
— Да уж… Теща — ведьма, это опасно, — покивала я с умным видом, стараясь не хихикать. — Ну, теперь хотя бы немного понятно, почему ты привязан к дому и потомкам. А раньше почему не рассказал?
— Стыдно было, — с виноватой улыбкой развел руками поручик. — Но знаешь, пусть лучше мне будет стыдно, но без груза на душе. Ты заслуживаешь знать правду. Мой самый лучший и успешный потомок. Я тобой горжусь.
— Спасибо. — Засмущавшись, я улыбнулась и вышла из-за стола, чтобы аккуратно приобнять предка, которым тоже искренне гордилась. Пускай он бабник и пьяница, мошенник и шулер, но человек всё равно хороший.
Настоящий гусар!
Одно слово — Ржевский!
Эпилог
Роман Егорович Стужев родился в середине весны, в самый пик цветения вишни. К этой неделе мы уже переехали в наш новый дом у озера, оставив городской особняк семейству Жуковых, тем более там тоже со дня на день ожидалось пополнение.
Зато у Дока и Дарьи уже летом родилась девочка, которую назвали Людмилой, и не было мужчины счастливее, чем Елизаров Савелий Палыч. Ведь теперь у него было две феи!
Впрочем… Я, конечно же, приукрашивала. Егор не раз и даже не два доказал мне, что жизнь после свадьбы есть. И любовь после свадьбы есть. А после рождения малыша её стало лишь больше!
И в нём. И во мне. Ведь теперь я любила не одного Стужева, а двоих. Двоих самых замечательных, самых красивых и родных мужчин. Моих мужчин.
А через три года их стало трое.
Честно, сама не знаю, как так получилось? Егор правда, загадочно улыбался, да и Савелий как-то подозрительно на небо косил, особенно когда я узнала, что беременна двойней, но крыть мне было нечем, мстить бесполезно, и очередным великолепным утром на свет появились Иван Егорович Ржевский и Дарина Егоровна. Тоже Ржевская.
Я не знаю, что на это повлияло, но именно Дарина стала новой духовной наследницей поручика, к которой он ощутил особую, совершенно необъяснимую связь. И именно она, как и я изначально, могла видеть и слышать его даже тогда, когда Дима становился невидимым и неслышимым для остальных.
Родила и княгиня Долгорукая. Мальчика, которого назвали Юрием. Благодаря нашим усилиям и работе психолога, княгиня не бросила младенца сразу после родов, как хотела изначально, но наняла ему такой штат нянек и кормилиц, что едва ли участвовала в его воспитании. Скорее контролировала.
Игорь так и не выздоровел окончательно, частично потеряв память, но благодаря стараниям целителей и терапевтов сумев освоить дар регенерации, которая вернула ему полную подвижность и способность разговаривать. Вот только к прежней жизни княжич всё равно не вернулся, всего через полгода после выписки приняв постриг и уйдя в Сызранский монастырь послушником.
Говорят, князь отказался от него официально, даже не пытаясь ничего не исправить.
Что ж… Я не верю в карму и закон бумеранга, но долго новому наследнику князь Олег Павлович радоваться не смог. Да и воспитать мерзавцем не сумел. Погиб буквально через три года после его рождения. Говорят, вскрытие показало инфаркт, настигший его прямо за рулем автомобиля, в котором он ехал с юной девицей-эскортиницей, опознанной следователями уже непосредственно в морге, но лично у меня были к княгине вопросики.
Больно уж спокойной и даже умиротворенной она выглядела на похоронах, едва заметно улыбаясь собственным мыслям.
Впрочем… Бог ей судья. Я осуждать не буду.
Мне и без этого было, чем заняться!
Несмотря на рождение сына, а так же следующих детей, я не оставляла надолго медицинскую практику, стараясь держать руку на пульсе всех своих начинаний, будь то госпиталь, поликлиника или реабилитационный центр. Всегда могла проконсультировать, а при острой необходимости и подъехать, благо помимо личного шофера у меня были и персональные няни, да и сам Егор никогда не отказывался присмотреть за детьми. Он их обожал! Бессовестно баловал, нагло подрывая мой материнский авторитет, разрешая намного больше, чем я, но тут уж ничего не попишешь. Папа!