Грабли
Шрифт:
"То, что случилось с нами, не имеет ничего общего с удачей. Я был эгоистичным мужланом, который убегал от ответственности. Ты всегда была побочной, никогда не была главной целью".
"Знаешь, я никогда не держала зла", - пробормотала она, ее голос был спокойным, собранным. Это удивило меня. Я представила, что на ее месте покатились бы головы. "Злость кажется таким бесполезным чувством. Из него никогда не выходит ничего хорошего".
"Это прекрасный взгляд на вещи". Я серьезно улыбнулась, подумав: если бы
"Теперь вы вернулись". Ее темные глаза встретились с моими, снова осмеливая меня.
Я взял ее руку, которая лежала на моей груди, возле сердца, и прижал ее холодные костяшки к своим теплым губам. "Не навсегда". Я покачал головой, не сводя с нее взгляда. "Никогда не навсегда".
"Никогда не говори никогда, Девон".
Запихнув пьяных Бенедикта и Байрона в их Range Rover и приказав их водителям не останавливаться, пока они не окажутся на другой стороне острова, я поцеловал Луизу на прощание. Я пообещал позвонить ей в следующий раз, когда буду в Англии, и у меня было полное намерение выполнить это обещание.
Когда наши гости ушли, я пробрался в сад и выкурил три "ролли" подряд, проверяя, нет ли у меня текстовых сообщений или телефонных звонков из Штатов. В частности, от некой американской лисицы. Не было.
Она слишком чертовски сломлена, и тебе тоже не грозит в ближайшее время получить премию за здравомыслие. Я вернулся в огромный темный особняк через заднюю кухню, проходя мимо Дрю, храпящего перед телевизором в одной из гостиных, и Сиси, сидящей за роялем и молча смотрящей на него без игры.
Трахнуть ее, оплодотворить и забыть о ней.
Ситуация выглядела плачевно на всех фронтах.
Я направился в то помещение, которое раньше было кабинетом моего отца. Моя мать была там.
Она, похоже, находилась в своей естественной среде обитания за его викторианским столом, писала на полях каких-то документов, а рядом с ней набирала цифры на калькуляторе. Это напомнило мне то, что я знал как истину в течение многих лет - что моя мать действительно была операционной силой империи Уайтхолл. Мой отец был грабителем с титулом, а Урсула - умной и находчивой дочерью своего отца. Тони Додкин мог быть обычным графом, но он был гением математики и магнатом недвижимости, который знал толк в выгодных сделках. Мама взяла с него пример. Она была чрезвычайно способной.
В связи с этим возникает вопрос: как она могла не знать, что он издевался надо мной? Но открытие старой раны не могло помочь.
"Девви, любовь моя". Она слегка вздохнула, положила ручку и с улыбкой наклонила голову вверх, как цветок, расправляющийся и раскрывающийся для солнца. "Присаживайся".
Я сел напротив нее, глядя на портрет позади нее: Папа и я, когда я был мальчиком лет четырех или пяти. Мы оба выглядели
"В консерватории пыльно", - сказал я.
"Правда, сейчас?" Она облизала палец, прежде чем перевернуть страницу лежащего перед ней документа. "Ну, я должна сказать уборщикам, чтобы завтра уделили комнате больше внимания".
"У вас финансовые проблемы?"
Она все еще хмурилась, глядя на число, написанное на бумаге. "О, Девви. Должны ли мы говорить о финансах? Это так часто встречается. Вы только что приехали. Я хочу, чтобы мы пообедали и как следует наверстали упущенное. Может быть, сходим на скачки".
"Мы все это сделаем, мамочка. Но я должна знать, что о тебе позаботятся".
"Мы выживем". Она подняла голову, одарив меня колеблющейся улыбкой.
"Когда именно будет оглашение завещания? Завтра или на следующий день?"
"Вообще-то..." она закончила писать предложение на документе, отложив ручку "...боюсь, оглашение завещания сильно задержится."
"Серьезно?" Я приподнял бровь. "Почему?"
"Мистер Тиндалл сейчас находится за границей".
Гарри Тиндалл был доверенным адвокатом моего покойного отца.
"И вы не упомянули об этом до того, как я села в самолет?"
Она задумчиво улыбнулась, глядя на мои волосы, словно хотела любовно провести по ним своими материнскими пальцами. "Думаю, можно сказать, что возможность увидеть тебя представилась, и я, как человек, поддалась искушению. Мне жаль". Ее глаза блестели от непролитых слез. "Ужасно жаль".
Это успокоило мой гнев. "Тише, мама. Я здесь для тебя".
Я потянулась через стол и взяла ее за руку. Она была хрупкой под моим прикосновением.
"Я переведу тебе деньги, чтобы ты продержалась до оглашения завещания", - услышала я свои слова.
"Нет, дорогая, мы не можем..."
"Конечно, могли бы. Ты моя мать. Это самое малое, что я могу для тебя сделать".
Какое-то время мы просто смотрели друг на друга, упиваясь каждой новой морщинкой, накопившейся за последний год.
"Я слышала, что Дрю оставляет желать лучшего в том, чтобы сделать Сесилию счастливой". Я растянулась на своем сиденье, скрестив лодыжки на столе.
Моя мать снова взяла ручку и черкнула по краю папки, прикусив нижнюю губу, как она делала всякий раз, когда мой отец затевал что-то нехорошее, и она знала, что ей придется убирать за ним. "Вполне."
"Что я могу сделать, чтобы помочь?"
"На самом деле, ты ничего не можешь сделать. Этим должна заниматься твоя сестра".
"Сиси не привыкла заботиться о таких вещах". Преуменьшение, блядь, века. Когда мы были детьми, я ежедневно лезла в горячую воду, чтобы спасти задницу своей сестры.