Гойда
Шрифт:
– Делай свой ход.
– Я это и делаю.
– Я не стану закрывать глаза, ежели против Басмановых что и будет, – твёрдо произнёс царь. – Я верю тебе, Андрей, как самому себе. Нет в твоём сердце лукавства и жестокости. Но если Басмановы… – Нельзя, чтобы Басмановы… – тихо произнёс царь, будто говорил слова эти самому себе.
Курбский коротко кивнул, и остаток партии они провели в молчании.
Беспощадные морозы ударили своей когтистой лапой по Русской земле. От ледяного воздуха резало нос при каждом вдохе. Солнце
Треск дров, и высеченный с тем короткий сноп янтарных искр. Под чугунным котлом трещали брёвна, и жар от них поднимался вверх в морозном воздухе. Вода бурлила внутри, бросая обжигающие брызги.
Мрачная фигура государя величественно восседала на троне, за которым стояли Андрей Курбский и Басмановы. На царских плечах лежал широкий воротник, подбитый чёрным мехом. Голова государя, покрытая шапкой, оставалась неподвижной, и взгляд его, пустой и равнодушный, был обращён на площадь.
Двое бояр на службе государевой в чёрном облачении волокли под руки изменника. Лицо преступника было избито до неузнаваемости. Приближённые государя улюлюкали и кричали, предвкушая жестокую расправу, сам же царь оставался до удивительного невозмутимым и спокойным.
«Ещё одним подонком станет меньше…»
Иоанн поднял свой взгляд. Ему с возвышения были видны ближайшие терема и переулки, убегающие во все стороны от главной площади столицы.
«Сколько их таится ещё там, в закоулках? А в усадьбах?»
Тяжёлый вздох сорвался с его губ.
«Сколько ни ловить их, всё одно…»
Иоанн уже не смотрел на площадь, где приговорённый орал, из последних сил надрывая сорванное горло, клянясь в своей верности отчизне, пока его приговор зачитывал мужчина с рыжей бородой и широким суровым лицом. Его низкий, грубый голос провозглашал все прегрешения, которые осуждённый отрицал.
Пока царская свита и толпа горожан глядели на площадь, улюлюкая и прикрикивая, Иоанн блуждал взглядом по улицам, ведущим к площади. Его глаза бесцельно и со скукою бродили из стороны в сторону, как вдруг сердце его замерло. Резкий холод, намного страшнее зимней стужи, пробил его насквозь, заставив сжать рукоять своего ножа на поясе. В одном из переулков стояла фигура. Лица государь не видел, её дрожащий, неясный образ мерцал, как и образы, что возникали за ней.
«Как они посмели явиться посреди бела дня?..»
Ужас, охвативший разум Иоанна, отступил, едва он услышал голос, обращённый к нему, но царь не расслышал слов. Государь перевёл взгляд налево, на склонившегося в поклоне Фёдора, который, однако, поднял голову в ожидании ответа.
– Повтори, – тихо бросил Иоанн, глядя на площадь.
– Просил я, государь,
Ни Курбский, ни отец Фёдора не могли слышать его слов.
– Плевать, – отмахнулся царь. – Всё одно, в кипятке ему вариться.
– Да как же так, что всё одно? – юноша удивлённо вскинул брови и схватился за сердце. – Злодея мы изловили по воле вашей. Возносим мы в своих молитвах хвалу небесам, что волю вашу царскую исполняем. Мечи наши кровью окропили, но не по злобе своей, не по слабости, но во имя ваше светлое. Одно нам утешение на службе этой нелёгкой – служение вам, государь великий.
Царь медленно шарил взглядом по тому проулку, где виделись ему образы лукавые, ныне растаявшие в зимнем воздухе.
«Не в вашей воле я… не в вашей!»
Лицо Иоанна озарилось слабой улыбкой, и Фёдор продолжил:
– Неужто в вашем сердце нет той радости, что есть в сердцах наших? Неужто не радостно видеть вам, как враг наш предстаёт перед судом, как грехи свои искупать будет животом своим перед землёй нашей, перед вами, государь?
– Смотрю, Басман, сын твой чего зрелищнее хочет, – слабо ухмыльнулся Иоанн, поднимая свою руку вверх.
Алексей бросил встревоженный взгляд на Фёдора, но выражение лица юноши на время сгладило, если и вовсе не уняло тревогу старого воеводы.
Палач на площади тотчас же заметил жест государя и внимал приказу, который готовился отдать государь.
– Богом клянусь, великий государь! – орал приговорённый. – Богом! Не повинен я в кражах тех!
– Божится он… – усмехнулся Иоанн, мотая головой. – Не хорошо это, нехорошо… Хотя…
Царь прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он чувствовал, как солнце касается его лица, как оно скользит по векам.
Народ замер.
– Хотя как знать мне всю подноготную? – наконец молвил царь. – Не Бог я, такой же грешник.
Царь осенил себя крестным знамением.
– Ты, Малюта, – продолжил государь, обращаясь к своему палачу, – прежде чем в котёл кидать, сними-ка шкуру лукавую эту. Да не торопись, авось покается грешник! Уж будто язычники мы, без покаяния отпускать душу в жизнь вечную!
Курбский бросил презрительный взгляд на Фёдора. Юноша же с любопытством глядел на площадь, ожидая расправы над изменником.
Тем же вечером в Слободе созвал на пир государь воевод и друзей своих. Столы ломились от яств, а холопы едва успевали наполнять чаши вином. Излюбленные дураки и скоморохи в пёстрых потешных одеждах подняли шуму, бегали вокруг стола, распевая свои небылицы, подыгрывая себе.
Глухой подслушивал, Слепой подглядывал, Безрукой чаши нёс, На стол раскладывал. Безгласой звал к пиру, Безногой хаживал. Мне то воистину Немой всё сказывал!