Говори
Шрифт:
Дэвид, должно быть, упомянул днем своему адвокату о неприятной обработке глазами, потому что на следующий день сзади в классе установлена видеокамера. Дэвид Петракис мой герой.
Вомбаты рулят!
Я позволяю Хизер рассказать мне о подготовке к Зимнему Собранию. Она ненавидит сидеть в одиночестве почти так же, как и я. Марты не зовут ее сидеть с ними своим высочайшим приглашением. Она подавлена, но пытается не показывать этого. Точно в стиле Март она носит зеленый свитер с огромным лицом Санты, красные леггинсы и пушистые ботинки. Слишком, слишком идеально. Я
Хизер отдает мне мой рождественский подарок раньше — сережки-колокольчики, которые звенят, когда я поворачиваю голову. Это означает, что я должна подарить ей что-нибудь. Может, я пойду на благотворительную распродажу и куплю ей ожерелье дружбы. Это в ее стиле. Колокольчики — отличный выбор. Я качаю головой на протяжении всей речи Самого Главного, чтобы заглушить его голос. Оркестр играет неузнаваемую мелодию. Хизер говорит, что школьное правление не позволяет играть рождественские гимны, или песни к хануке или мелодии кванзаы. Вместо мультикультуры мы получаем отсутствие культуры.
Гвоздь собрания — объявление нового названия и талисмана. Самый Главный зачитывает результаты голосования: Пчелы — 3 голоса, Айсберги — 17, Оседлавшие Холмы — 1, Вомбаты — 32. Остальные 1547 проголосовали неразборчиво или за тех, кого не было в списке. Мерриуэзерские Вомбаты. Как приятно звучит. Мы Вомбаты, ошалевшие, злобные Вомбаты! Озабоченные, ушедшие в себя, плаксивые, таинственные Вомбаты. По дороге к моему автобусу мы пропускаем чирлидерш Рейвен и Амбер. Они хмурят брови, изо всех сил пытаясь зарифмовать слово «вомбат». Демократия — чудесная система.
Зимние каникулы
Школа закончилась и у нас есть два дня до Рождества. Мама оставила записку, сообщающую, что я могу поставить елку, если хочу. Я достаю елку из подвала и ставлю на подъездной дорожке к дому, так что я могу снять с нее метлой пыль и паутину. Из года в год мы оставляем на ней огни. Все что мне надо сделать — развесить украшения. Есть в Рождестве что-то, требующее спиногрызов.
Маленькие дети делают Рождество забавным. Мне интересно, могли бы мы арендовать одного на праздники. Когда я была маленькой, мы покупали настоящую елку и допоздна пили горячий шоколад в поисках единственно верного места для специальных украшений. Как будто родители разочаровались в волшебстве, когда я поняла, что Санты не существует. Может быть, мне не стоило говорить им, что я знаю, откуда берутся подарки. Это разбило их сердца.
Готова спорить, если бы я не родилась, сейчас они бы уже развелись. Я уверена, что я была огромным разочарованием. Я не хорошенькая или умная или спортивная. Я совсем как они — обычный трутень, наряженный в тайны и ложь. Не могу поверить, что мы будем продолжать играть до моего выпускного. Это позор, что мы не можем просто признать, что потерпели неудачу как семья, продать дом, разделить деньги и заняться своими жизнями.
Счастливого Рождества. Я звоню Хизер, но она пошла по магазинам. Что бы делала Хизер, если б была тут, а в доме не ощущалось духа Рождества? Я притворюсь Хизер. Я укутаюсь в придурковатую зимнюю одежду, оберну вокруг шеи шарф и погружусь в сугроб. Задний двор великолепен. Деревья и кустарники полностью покрыты льдом, отражающим солнечный свет во что-то мощное. Теперь мне просто надо сделать снежного ангела.
Я топаю к незаметному участку снега и позволяю себе упасть назад. Шарф скользит
Ветер шевелит верхушки деревьев. Мое сердце звенит как пожарный колокол. Шарф на моем рту слишком туг. Я снимаю его, чтоб можно было дышать. Влага на моей коже замерзает. Я хочу загадать желание, но не знаю, что пожелать. И на моей спине снег.
Я обрываю все ветки остролиста и несколько отростков сосны и несу их внутрь. Я связываю их вместе красной шерстью и устанавливаю на каминной доске и на обеденном столе. Это выглядит совсем не так красиво, как те украшения, которые делает леди в телевизоре, но в доме теперь пахнет лучше. Мне все еще хочется, чтобы мы могли взять ребенка на несколько дней.
На Рождество мы спим до полудня. Я дарю маме черный свитер, а отцу — диск с хитами шестидесятых. Они дарят мне набор из подарочных сертификатов, телевизор в мою комнату, коньки и альбом для рисования с угольными карандашами. Они говорят, что заметили — я рисую.
Я почти рассказала им прям здесь и сейчас. Слезы затопили мои глаза. Они заметили, что я пытаюсь рисовать. Они заметили. Я пытаюсь проглотить снежный ком в горле. Это будет нелегко. Я уверена, они подозревают, что я была на вечеринке. Может быть, они даже слышали, что я вызвала полицию. Но я хочу рассказать им все, пока мы сидим здесь у нашей пластмассовой елки, пока по телевизору показывают Рудольфа, красноносого северного оленя.
Я вытираю глаза. Они ждут с неуверенными улыбками. Снежный ком растет. Когда я добралась домой той ночью, их обоих не было. Обе машины уехали. Я должна была быть у Рэйчел всю ночь — они не ожидали меня, это точно. Я стояла под душем пока не закончилась горячая вода, потом я заползла в кровать и не спала. Мама подтянулась примерно к двум, папа — как раз к рассвету. Они не были вместе. Чем же они занимались? Я думаю, я знаю. Как я могу рассказать им о той ночи? Как я могу начать?
Рудольф сидит на своей плавучей льдине.
— Я независим, — объявляет он.
Папа смотрит на свои часы. Мама отправляет упаковочную бумагу в мусорную корзину. Они покидают комнату. Я все еще сижу на полу, держу бумагу и угольные карандаши. Я даже не сказала «Спасибо».
Тяжелые трудовые будни
У меня было два дня свободы, пока мои родители не решили, что я не собираюсь «околачиваться дома все каникулы». Я должна идти на работу с ними. Юридически я недостаточно взрослая, чтобы работать, но им все равно. Я провожу выходные в мамином магазине, сортируя все товары, которые вернули сварливые люди.
Хоть кто-нибудь в Сиракузах получает на Рождество то, что хотел? Уверена, что ничего подобного. Так как я несовершеннолетняя, мама запихивает меня в подвальную комнату-склад. Я должна складывать рубашки, скрепляя их одиннадцатью булавками. Остальные сотрудники смотрят на меня так, как будто я крыса, как будто мама послала меня в подвал, чтобы шпионить за ними. Я сворачиваю несколько рубашек, а затем отвечаю ударом на удар — достаю книгу. Они расслабляются. Я одна из них. Я тоже не хочу быть тут.