Готы
Шрифт:
Издавали звуки, с трудом заглушаемые лившейся из крана сильной струей воды. Недолго целовались и разъединяли губы: из-за неудобности. Спрашивала:
— Ты скоро?
— Думаю — нет, — отвечал, задыхаясь.
— Времени, времени нету… Давай ускоряться…
Чтобы ускориться — разъединялись: она — как и ночью, усаживалась на бортик ванны, только — в другую сторону лицом. Рукою зажимала член, сдвигала и надвигала его кожу: не прекращая этого — брала в рот. Одной рукой придерживалась, чтобы не упасть, другой — совершала все более быстрые и сильные движения. Голова её — оставалась почти недвижимой, только язык — вращался и легко бил по кончику члена. Благодатский же —
Кончал скоро, но — не в рот, а в ванну и на стену: летели вперед и вверх из крепко стоящего члена сгустки бледной спермы. Она в это время обнимала его сзади, сцепляя руки повыше живота, а после — включала душ и смывала следы. Одевались и возвращались в комнату. Благодатский замечал взгляд укутанной одеялом соседки, рассматривавшей из-под него — топорщившийся за тонкой тканью трусов и не успевший еще ослабнуть и полностью опуститься член. Не обращал внимания: одевался полностью и, пока собиралась и накладывала на кожу лица косметики, — раскрывал на кухне широко окно и курил, наблюдая жившую во дворе — осень. Видел внизу — рябину с тяжелыми гроздьями ярко-красных ягод, видел многие другие почти полностью уже ощипанные ветром деревья: словно бы почувствовав Благодатского, посылали они в окно к нему — несколько листьев: березовые и кленовые. Березовые листья были сухими и ярко-желтыми, кленовые — оранжевыми с четкими зелеными прожилками. Падали на заставленный посудой и другой различной дрянью подоконник.
Благодатский трогал листья пальцем. Один, кленовый, поднимал и рассматривал на свету. Вскоре — провожал ее до остановки — ехать на работу, договаривался о следующей встрече и шел домой.
Так начиналась для Благодатского иная жизнь, похожая на ту, которую вел до разрыва с ней, но — еще плотнее наполненная отношениями, встречами и совокуплениями. Большую часть своего времени проводил рядом с ней: счастливый, радостный и полный сил. Откладывал до весны свой мрачноватый план раздобывания денег: с раскапыванием могилы и доставанием черепа — для последующей продажи его состоятельному готу. Решал: «Сейчас — поздно уже: ночи холодные, земля от дождей тяжелая: за один раз не управиться. Да и — нужно для этого домой уехать на несколько дней… Потерплю до весны, до конца апреля или начала мая, чтобы стало светлее и теплее ночью — тогда и сделаю». Пока же — во множестве читал различные книги, размышлял. Гулял. Старался по возможности — посещать занятия и учиться. Начинал делать заметки для будущего своего произведения: собирался не мелочиться, а — писать сразу крупное и объемное, с последующей целью — непременно пристроить в издательство и напечатать, или же хотя бы разместить в электронно-компьютерной сети для всеобщего обозрения, прочтения и доступности.
В конце года по обыкновению — с легкостью завершали с Неумержицким семестр: сдавали всё, что требовалось сдавать: не хуже прочих, посещавших занятия. Прочие — удивлялись и завидовали. Называли — везунчиками и распиздяями. Благодатский и Неумержицкий — смеялись и не обижались.
Под конец декабря Неумержицкий приглашал — совершить вместе близящееся празднество: отправиться в гости к его девушке, прихватив с собой — кого пожелают.
— Не могу, — отказывался сильно довольный чем-то Благодатский.
— Чего так? Бухнули бы… А то — будем с нею вдвоем
— Отчего же, отчего же — нельзя?
— Ну, не знаю… Так это как-то… Короче, не знаю.
— Да брось: пока ебется — ебись! Это ведь счастье, Неумержидский… Счастье…
— Вот хуйня — будто бы только в этом!
— Не только! Не только! Но в основном — в этом! А если у кого не так — не значит, конечно, что они — какие-нибудь там убогие или обделенные, но все-таки — стоит их пожалеть. Я так думаю.
— А может — ты и прав, — размышлял и начинал соглашаться Неумержицкий.
Зима тем годом оказывалась на удивление теплой и легкой: невысоко усыпал город светлый и чистый снег, часто случались оттепели: строили тогда дети обыкновенное зимнее: снеговиков, крепости. Лепили и швыряли друг в друга — плотными комками, порой разбивали стекла окон: не хуже, чем камнем осенью — Благодатский. Визжали и смеялись. Транспорт, автомашины, троллейбусы и автобусы — месили подтаявший снег, превращали его в густую коричневую жижу: чавкала под ногами, брызгала из-под колес. То и дело принимался валиться с серого неба — крупный пушистый снег: прятал ненадолго устроенную людьми грязь, а после — повторялось то же.
И только под самое окончание года случался неожиданно легкий мороз: подсушивал склизкое и пачкающее, покрывал узорами окна, заострял крыши — сосульками. Благодатский радовался этому: в договоренный час вечером последнего декабрьского дня отправлялся к ней, хрустя там и тут образовавшимися поверх пребывавшего мокрым снега — ледяными корками. Останавливался возле взорванного дома: видел зеленую строительную сетку, белую от промерзшего снега: почти не мог рассмотреть того, что за ней. Понимал, что — всё давно готово к сносу, но — никто ничего не делает.
Приходил к ней. Целовала, пускала в квартиру. Поила чаем и говорила:
— Скоро — поедем.
— Куда? — спрашивал.
— Ты же сказал — тебе всё равно, где встречать?
— Ну да…
— Так поедем, куда я захочу!
— Хорошо, — соглашался. — Выпить-то есть?
Демонстрировала ему — бутылку шампанского с красивой этикеткой, сообщала:
— Красное.
— Годится, — кивал Благодатский, закуривал и дожидался отправления. После отбытия соседок, справлявших на стороне, — успевали наскоро совокупиться.
Выходили из дому поздно: в больших ботинках, в тяжелых черных пальто и с распущенными волосами — шли к автобусной остановке. Добирались до станции метрополитена и ехали — до другой станции.
— Это же — «Семеновская»! — удивлялся Благодатский.
— Ну да, «Семеновская», — соглашалась, держала его за руку и влезала вместе с ним — в трамвай. — Тебя удивляет, удивляет?
— Да нет, не очень… — отвечал, но — не мог до конца поверить, что — будет встречать новый год — на кладбище. Сомневался до тех пор, пока в начале кладбищенского забора подъезжавший к остановке трамвай не тормозил привычно, останавливаясь на несколько секунд: звала тогда — на выход.
«Ни хуя себе — праздник!» — поражался Благодатский, насмотревшийся дорогой сквозь окно — ярких вывесок-поздравлений, вырванных из черноты предянварской ночи и бросавшихся в глаза.
Выходили и шли вдоль рельсов и краснокирпичного забора — держась за руки. Не задерживались возле прочно закрытого основного входа — направлялись к углу забора с приставленной к нему крупной железякой: по ней легко взбирались и спускались на возлемогильную лавочку: поддерживал Благодатский её — за руку, помогал не оступаться на скользких поверхностях.