Готика
Шрифт:
Я опустила взгляд.
Дверная ручка стала поворачиваться. Мой мочевой пузырь не выдержал, тонкая оранжевая струйка стекала к моим ногам, горячо обжигая меня. Каждый дюйм поверхности моей кожи трепетал. Я закрыла глаза.
Оно прекратилось.
Дверная ручка прекратила поворачиваться. Я снова вздохнула с облегчением, но только на один момент. Освобождение от ужаса было до боли коротким — я знала, что так и будет. Теперь, я знала, будет более изощренная пытка. Мне пришлось иметь дело с самым чистым и самым невинным из образов, которые Наше сознание осквернило своим прикосновением.
Из-за двери я услышала самый прекрасный звук, который мне доводилось когда-либо слышать, и тем не менее он заставил мою кровь превратиться
— Мама, мама, ма…
Это был тоненький голосок, который я знала и любила. Наш маленький синеглазый ангел. Наш Вильям.
— Мама, мама…
Ужасная мысль промелькнула у меня в голове, что Существо каким-то сверхъестественным способом посетило Чапиус, наш дом, что оно задушило нашу бедную служанку Эльзу, что оно склонилось над кроваткой моего спящего ребенка и использовало его для какой-то непостижимой демонстрации своей ненависти, что Вильям был здесь сейчас за дверью — сжатый стальной хваткой монстра, которого мы создали.
Материнский инстинкт заглушил страх, я увидела, что открываю дверь и выбегаю на абсолютно темную площадку.
— Вильям? Малыш?
Звук исчез. Все было тихо. Ужас вновь возвратился в мою душу. Я молила голос ответить, дышал ли он еще, не был ли задушен железной рукой монстра.
— Мама, мама, ма…
Голос маленького ребенка приковал меня к лестничным перилам. Я перегнулась через них и посмотрела вниз. В коридоре было темно, в этом мраке можно было различить лишь очертание лестницы и больше ничего. Две зажженные свечи стояли на серебряных подсвечниках по бокам обитого сатином маленького гробика. В гробу — лежал мальчик, но не Вильям — старше, чем Вильям, примерно четырех лет от роду, но с таким же прекрасным лицом, такими же длинными белокурыми локонами и одетый в голубое, как мы одевали Вильяма. Прекрасные глаза были закрыты, прекрасное лицо спокойно. Маленькие руки скрещены на груди. Вильям, но не Вильям, у него был мой разум.
Теперь я поняла, что он был внутри меня.
Я услышала чавкающий звук в темноте, повернулась и быстро убежала назад в комнату для гостей. Вбежав, я захлопнула дверь во второй раз, прижавшись к ней спиной еще крепче. Я находилась в склепе.
Комната для гостей исчезла. Дверь за мной вела в одну из ниш, которая разделяла окружность катакомбы. Я же стояла лицом еще к пяти.
Я попыталась убежать сквозь дверь позади меня. Она была закрыта, плотно закрыта с той стороны. Я надавила на дерево сжатыми кулаками, не последовало ни звука. Я попробовала каждую из дверей, изо всех сил стуча по ним кулаками. Двери не шелохнулись, точно были прибиты гвоздями. Измученная, с кружащейся от недостатка кислорода головой, я отринулась назад, чтобы прислониться к стене, и оказалась в дверном проходе, ведущем в незнакомый холл.
Мозаичный пол поразил меня, комната не была похожа на другие в Диодати. Она была довольно широкая, светло выкрашенная на итальянский манер, с простыми арками. Буря закончилась, воздух был чист, свеж и солоноват. Он достигал моих легких через широкое окно. Кроме жужжащих насекомых и моего тихого постанывания вокруг не раздавалось ни звука. Я села, поджав под себя ноги, и увидела стол, высовывающийся из тени прямо передо мной. Шелли, одетый иначе, чем ночью, прижался к шторам, завороженный страхом, высоко над столом висел фонарь. Стол оказался кроватью, деревянной кроватью. На ней лежала фигура — я сама. Руки крепко вцепились в спинку кровати, лицо было покрыто крупными каплями пота. По всей видимости, со мной произошел припадок. Во рту у меня находился прикушенный ватно-марлевый тампон, вложенный заботливой няней. Постельное белье сбилось. Мои ноги были согнуты в коленях и разведены в стороны. Мой живот содрогали родовые схватки. Я наблюдала со стороны, как сама содрогаюсь в родовых конвульсиях, объятая жаром, как моя голова приподнимается
Я отвернулась, закрыв глаза.
Я почувствовала, что наклоняюсь над деревянной люлькой, к своему ужасу в ней я обнаружила мертвого окровавленного новорожденного, лежащего, как кусок мяса на полке мясника.
Я бросилась назад к двери.
Дверь распахнулась, и я оказалась в другой комнате.
Комната была меньше, гораздо более компактная, чем любая другая в доме. Это была комната на прокат, где-нибудь в Англии. Обои и избыток обстановки были отчетливо не европейскими. Тяжелые ставни закрыты, пропуская внутрь лишь небольшую дорожку утреннего света. Я слышала за окном движение деловой улицы — скрипение тележных колес, цоканье копыт, стук трости. Комната была не освещена за исключением единственной свечи на маленьком карточном столике, на котором были разбросаны игральные карты, часть их валялась на полу. Я взяла со стола свечу и пошла вдоль разбросанных карт, которые привели меня к пустой дымящейся бутылке из-под синильной кислоты. Я подняла свечу выше, осветив обнаженную фигуру, сидящую неестественно прямо в кресле с высокой спинкой и глядящую в пространство мутными, чувственными глазами.
Я вздрогнула и уронила свечу, поняв, что румяна скрывали бледные щеки и посиневшие губы мертвого тела доктора Полидори.
Я выбежала назад в пустой склеп, мечась от одной дверной ручки к другой. Жара душила меня, а запах смерти был для меня просто ядом. Я задыхалась.
Вдруг открылась третья дверь, впустив дневной свет.
Я смотрела на арку средневекового монастыря, ведущую в колоннаду итальянского сада. Я слышала слабое отдаленное пение монахинь капуцинского хора и плач ребенка. В дальнем конце, сквозь блики яркого солнечного света, было видно высокую монахиню, стоящую словно большая бесчувственная статуя из черного и белого камня. На руках она держала безжизненное тело пятилетней девочки с черными вьющимися волосами.
— Аллегра, — произносила она с интонацией благословения — Аллегра, Аллегра…
Я смотрела на нее сквозь слезы.
Когда монахиня подошла ближе, появился Байрон и взял у нее маленькое тело. Клер беспомощно наблюдала за всем этим из-за закрытой калитки, протягивая к ним свои руки. Слезы бежали по ее лицу.
По моему лицу тоже катились слезы, что я видела? Что меня заставляли видеть?
В сомнении я вернулась в темноту катакомбы. Следующая черная дверь открыла свою пасть.
И вновь я смотрела на себя. Теперь я была старше. Мое лицо покрылось морщинами и складками. Глаза сделались черными точками, щеки впали. Я молча сидела на маленькой кровати в темной комнате, в руке я держала свечу. Мой двойник повернул голову, указывая взглядом на ряд маленьких красных свечек слева. — Каждый маленький огонек мерцал — чуть ниже деревянная колыбелька, в которой первый мертвый ребенок лежал, превратившись в голые кости, а рядом с ним его двойник — близнец в крови, только что исторгнутый из проклятой утробы своей матери.
Мое альтерэго исчезло, забрав с собой в темноту все странное окружение. Дверь захлопнулась перед моим лицом.
Ревущий ветер открыл следующую дверь, увлекая меня в каменную стену мавзолея. Я заставила себя открыть глаза. Холодный, мокрый ветер хлестал мне в лицо, трепал волосы. Я беспомощно взирала на разыгравшийся шторм.
Веревки и парусина плыли по поверхности темной бухты, едва различимые сквозь дымку тумана. Звук ветра смешивался со звуком рвущейся материи и гулом надвигающегося шквала. На мгновение я увидела фигуру, хорошо знакомую мне. В полотняных штанах и белой рубашке с открытым воротом, видение, призрак. Не издав ни звука, она вновь скрылась в ревущих волнах. Белокурые волосы исчезли. Руки последний раз взмахнули в воздухе. Все исчезло.