Готика

Волк Стивен

— У меня есть нюхательная соль, — сказал Полидори.

— К черту соль!

Шелли отодвинул его в сторону: — Мне нужен опий!

Шелли побежал к двери в гостиную, но Полидори поймал его за рукав. Он развернул его, усаживая на кушетку.

— Сколько капель ты принимаешь в день? Сотню, тысячу, пять тысяч?

Шелли закрыл уши:

— Я могу обойтись без твоих советов.

— Можешь? — спросил Полидори.

Шелли подтянул под себя ноги. Откинул назад волосы. Его голос, его дыхание — все было импульсивным.

— Ты

не можешь… Как тебе понять? Голова… Головная боль… Как насекомые, как скорпионы, вонзающие жала в мои мозги, ползающие по моему черепу. Я должен сделать это. Головная боль…

— Сны, — сказал Полидори спокойно. Нажал большим пальцем на лоб пациента, внимательно смотря ему в глаза.

Хлопнула дверь.

Думая, что она хлопнула сама по себе, Полидори вздрогнул.

Вошла Клер, бормоча что-то под нос разочарованным тоном, игриво скользя по полированному полу:

— Ненавижу счастливые концы! Ему следовало превратить малыша в месиво!

Байрон и я следовали за ней. Я подошла к Шелли и села рядом с ним на кушетку. Казалось, он был все еще озабочен чем-то и находится в полусне. Я провела рукой по его щеке, он взял меня за подбородок, когда я нежно подула ему в лицо. Он повернулся к Байрону.

— Я извиняюсь, я помешал, позвольте мне начать читать…

— Привидение… — Байрон отбросил книгу, — исчезло. Он опустился в кресло в форме трона, стоящее рядом с мраморной столешницей. Клер села ему на колени, преданно смотря ему в лицо.

— Давайте выдумаем свои собственные истории о привидениях, в подражание этим немецким писателям, — предложил Полидори. — Так сказать — соревнование.

— О да, — с энтузиазмом подхватила Клер. — Все пятеро!

Байрон поднялся:

— Я всегда чувствовал склонность к таким вещам. Мне нравится мысль о классическом вампире в современной обстановке.

Подойдя к подоконнику, Клер набросила на лицо тюль и оскалилась.

— Именно так можно себе представить, — сказал Полидори значительно. — Темный английский лорд приглашает к себе женщин, выпивает их кровь и освобождается от трупов.

Байрон в ответ был еще ехиднее:

— Или противный итальянец, воспитанный бенедиктинскими монахами и опустившийся во грех, и погрузившийся в пьянство, и…

— Убийство? — Полидори внезапно схватил перочинный нож и метнул его в спинку кресла Байрона в дюйме от его уха.

— Или убит! — Байрон обернулся и ткнул Полидори в живот. Доктор отошел пыхтя.

— Господин Шелли?

— Проза слишком ограниченна. Хотя я, наверно, предложу небольшой образец в стихах, основанный на моем детском воспоминании. Старая бабушка и привидение. Привидение, превратившееся во прах… А не труп, возвратившийся к жизни, — возразил Байрон.

— Возможно.

— А вы, мисс Годвин?

Я покраснела.

— Нет, я думаю, что рассказ моих друзей будет гораздо интереснее всего, что я могу придумать сама. Я изначально проигрываю это

состязание. — Я погладила Шелли по голове.

— Стоит побороться, — улыбнулся Байрон. — Или не стоит?

Мне не понравилось, что я увидела в его глазах.

— Я не знаю, — сказала я.

Он рассмеялся.

— Я бы написала такую историю, что вы бы наделали в кровать, — заявила Клер, все еще строя гримасы под вуалью. — Увы, единственный мой талант — это мой голос, мой дар.

Она засмеялась, когда Байрон обнял ее и поцеловал сквозь занавеску. Она высунула розовый язык изо рта. Он взял его своими губами, а затем зубами. Их рты слились в страстном поцелуе. Ее пальцы сомкнулись на его спине, она крепко держала его в своих объятиях. Я отвернулась.

Полидори пробурчал:

— Едва ли это твой единственный талант, дорогуша.

Рядом с ним на столе стоял поднос с пятью чистыми стаканами. А на открытом бюро позади него еще один полный графин.

Всю ночь мы пили, поднимая тосты за Теофаста, Де Квинси, Диоскория. Мы пили так легко, словно это был хороший портвейн, а не тяжелая опийная настойка. Это зелье лечило тиф и рак, холеру и ревматизм и другие страшные болезни… Его прописывали плачущим детям. Чего только не мог излечить этот благородный мак? Разве что смерть. Если он приносил с собой видения, голоса, волны, темницы, распад, глаза — то не были ли они не только нашими видениями, нашей собственностью? Частью нас?

Тиканье часов становилось громче, и я стала зевать.

Я пила настойку как успокоительное, а не стимулирующее средство.

Алкоголь в напитке значил больше для меня, поскольку мне нужно было что-нибудь такое, что помогло бы мне успокоиться и уснуть.

В то время как между ними продолжался разговор, мои веки тяжелели. Я стала думать о насекомых и рептилиях, о том, что почему-то перед грозой всегда бывает много муравьев.

Я извинилась и прошла к диванчику, где сидел Шелли, и легла. Закрыв глаза, я пыталась уснуть. Но в конце концов отбросила эту идею и поднялась, растормошенная раскатами грома и блеском молний, постоянно озаряющих комнату. Я обнаружила, что мой разум колеблется между сном и реальностью. Мои глаза то закрывались, погружая меня в область грез, то широко открывались, возвращая меня к реальности.

Клер ползала под столом.

На этот раз она залезла туда с другой, уже более коварной целью. Она встала на колени между ног Байрона и стала расстегивать его бриджи.

Я почувствовала, что до меня легонько дотронулись. Я закрыла глаза.

Очень нежно рука погладила меня по спине и мягкими движениями начала массировать напрягшиеся мускулы шеи. Знакомое прикосновение заставило меня вздрогнуть. Я чувствовала его тепло.

Шелли снял рубашку. Я перевернулась на спину, зная, что Шелли рядом. Я узнала его запах.