Государыня
Шрифт:
Михаил взял целовальную грамоту, прочитал её и вернул Никите.
— Я-то готов исполнить обряд, токмо за спиной у меня три брата стоят.
— Да и пусть стоят молодцы. Сие не поруха старшему.
— Не скажи, дьяк Никита. Ты моих братьев не знаешь. Каждый из них — голова, как же без них? Они, однако, в походе — вот незадача.
Дьяк встал с лавки, нацелил пронзительные глаза на Михаила и промолвил, словно уличил в чём-то:
— Ой, княже светлейший, сомнения в тебе какие-то проросли, так ты их отбрось. Ни тебе, ни мне ждать твоих братьев нет резону. Нам всякий потерянный день смерти подобен. Чем раньше грамоту
Слушая Никиту, князь ни на мгновение не отвёл от него глаза, и дьяк понял, что убедил князя, что он сам понимает всю важность стремительного движения. Как только Никита завершил своё горячее увещевание, Глинский ответил:
— Допёк ты меня, дьяк Никита, всё нутро прожарил. Пусть так и будет, рублю дерево до конца, дабы на мою голову не упало. Согласен я идти на русскую службу. Душу она мне согреет пуще польской.
За столом перед тем, как выпить хлебной водки — вино дьяк не стал пить — князь Глинский поцеловал грамоту и закрепил целование подписью. За то и выпили по кубку. Спрятав грамоту, Никита попросил князя:
— Дай мне место, светлейший, соснуть немного, маету сбросить до первых петухов.
— А ты поешь, тебе и постель будет готова.
Никита Моклаков укатил из Турова спустя четыре
часа, так и не помывшись в бане. Спешил не зря, радовался: экий кусище земли вернётся под Русь, самой Литвы больше. А если бы братьев ждал? Они присягнули на верность русскому государю лишь в мае 1508 года.
После отъезда Никиты Моклакова князь Глинский несколько дней с нетерпением ждал посла от Сигизмунда. Он хотел встретиться с графом Ольбрахтом прежде всего для того, чтобы хоть что-то узнать о судьбе исчезнувшей племянницы Кристины. Она как в воду канула. Поговаривали, что Кристина, похищенная волей Сигизмунда, была передана архиепископу Радзивиллу, а он якобы отправил её в доминиканский монастырь, где над нею совершили постриг. Но в этом князь Глинский сомневался. Радзивилл, хотя и принял святительский сан, по–прежнему был охоч до красивых женщин, и если он однажды увидел Кристину, то, по всей видимости, и овладел ею, увёз куда-нибудь в своё глухое северное имение, может быть, добился её расположения. Однако тайна так и не была раскрыта. Граф Гастольд в Турове не появился. Позже выяснилось, что король Сигизмунд решил больше не вступать в переговоры с князем Глинским, а собрал войско и двинул его на Туровщину.
Пока торжествовали после своих побед братья Глинские, князь Михаил выехал с полутысячей воинов под Мозырь — помочь брату Ивану. Но тот со своей тысячей управился сам и овладел городом. Победа далась князю Ивану Глинскому легко, потому как его двести воинов были вооружены пищалями огненного боя и устрашили защитников. Небольшой гарнизон литовцев сдался на милость врага. Князь Иван встречал брата как победитель. Михаил порадовался вместе с ним.
— Спасибо тебе брат Иван, — сказал он при встрече. — И помни, что надо делать в городе. Выпроводи всех служилых литовцев и поляков, определи к службе своих, - наказывал Михаил брату.
Позже, уже сидя за столом в палатах мозырского наместника, которого изгнали, Михаил промолвил:
— Нам теперь, братец, нужно идти на Клецк, а там Житомир и Овруч ждут.
— Одолеем, батюшка–брат, и эти города. Мои воины страха
— Мне твоя уверенность по душе. Это крылья, на которых ты летишь. Одно меня беспокоит, Иванушка: управятся ли Василий и князь Илья со взятием Слуцка? Успеют ли до подхода королевских войск овладеть Минском? Там и стены крепкие и гарнизоны большие.
— Так отправь моих полтыщи на помощь Василию, — ответил Иван. — Чего им в безделье пребывать!
— Разумно говоришь, — согласился Михаил.
Старший брат так и поступил. Разделив тысячу Ивана, он присоединил его воинов к своим и двинулся на Слуцк, который был ближе к Мозырю, чем Минск. Глинский уже знал, что несколько дней назад из Кракова вышло большое войско Сигизмунда. Оно шло двумя колоннами, и одна из них приближалась к Слуцку, другая — к Минску. Михаил Глинский беспокоился теперь об одном: подоспеет ли на помощь восставшим рать великого князя Василия?
Глава тридцать пятая. ИЗГНАНИЕ ЕЛЕНЫ
Вечером в Великую субботу, накануне Светлого Христова Воскресения, княгиня Елена почувствовала в груди маету. Она не находила себе места и, чтобы избавиться от тяжёлого предчувствия, мерно ходила по опочивальне, пытаясь думать о чём-то благотворном, повторяла молитвы. Скоро ей предстояло тяжёлое испытание. Она ждала родов, оставалась всего какая-то неделя. Елену посещал страх перед тем, что её ждало, но она и страх отгоняла молитвами.
Верная Елене боярыня Пелагея, видя такое состояние государыни, пыталась хоть как-то развеять её мрачные мысли, вдохнуть бодрость и веру в то, что всё пройдёт благополучно. И в этот субботний вечер Пелагея не оставила Елену своими заботами. За час до полуночи, когда в соборном храме Вельска должна была начаться божественная литургия, Пелагея сбегала в храм и поговорила с настоятелем храма Евтихием.
— Не придёшь ли ты, святой отец, отслужить Пасху для матушки–государыни? Или пришли кого-нибудь, — просила настоятеля Пелагея. — Случай у неё особый, без молебна никак нельзя.
Светлоликий старец Евтихий посочувствовал Пелагее, но отказал:
— Паства моя ноне соберётся в великом множестве. Как быть ей без пастыря? Вот ежели бы загодя, позвал бы из церкви Преображения отца Мефодия.
— Как же мне быть, святой отец? Мается матушка-государыня, места себе не находит, а мы ей помощи не оказываем.
— А ты, славная, побуди её в храм прийти. В молении она очистит свою душу от тревог.
— Как можно, святой отец! Она вельми тяжела, на сносях она. Неделя не кончится ещё, как роды прихлынут.
— Побуди, побуди, — убеждал Евтихий, — и благодать на неё снизойдёт, душа просветлится, ибо Спасителя узрит. Сама и приведи матушку. Бог вам в помощь…
— Убедил ты меня, святой отец, бегу в палаты, может, сумею вразумить. Помоги мне Всевышний…
С тем и вернулась Пелагея в палаты, всё пересказала Елене. Она же слушала, жалеючи себя: «Как я дойду? Как выстою службу, нескладная?» Но где-то в глубине души прозвенело благостное начало: «Дойдёшь и выстоишь! Дойдёшь и выстоишь!» На Пелагею Елена все- таки посетовала: