Государь революции
Шрифт:
С уважением и наилучшими пожеланиями, твой кузен Майкл.
7 апреля 1917 года, Москва.
МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.
Праздничная музыка и гомон веселья доносился от Красной площади. Москва гуляла. Россия отмечала Благовещенье. Благую весть.
Вечерние газеты еще не вышли.
Да и что писать в них?
А ведь что-то нужно…
Мы сидели в "Аквариуме" и наше настроение резко контрастировало с настроением улицы, ведь кризисный штаб вряд ли собирается для травли анекдотов.
— Итак, вы все слышали
Я взял в руки лист требований, которые были оставлены Палеологом и вновь пробежал его взглядом.
— От нас требуют безусловного продолжения войны, наступления, замены правительства на лояльное им и окончательного превращения России в марионеточное государство, точнее выражаясь, колонию с официальным внешним управлением. Передача французам активов, прекращение дел против заговорщиков и прочее — это лишь частности. Можем ли мы на это пойти? Ответ — нет. Ответ очевидный и однозначный. Скажу больше — именно на такой ответ они и рассчитывают, иначе никогда бы не предъявили столь вызывающий ультиматум. Однако, должна быть причина, почему мы получили этот ультиматум и получили его именно сегодня. У меня есть ощущение, что французы, да и британцы, надеются на что-то внутри России, что-то, что заставит нас пойти на любые уступки. Либо же этот ультиматум что-то должен спровоцировать, стать началом чего-то. Чего? Беспорядков? Заговора? Уже переворота? Что мы пропустили? Я слушаю вас, господа. Начнем с вас, Константин Иванович.
— Пока ничего такого, что выходит за привычное в последние дни и недели возбуждение, на улицах столицы не отмечено, Государь. — Глобачев кивнул в сторону бурлящей Красной площади. — В Москве шумят, как обычно. Филеры и дворники так же не фиксируют чего-то эдакого. Сегодняшние сводки МВД даже сообщают о некотором спаде возбуждения. Вероятно, это связано с наступлением праздников. Если бы было что-то эдакое, мы бы зафиксировали.
— Владимир Евстафьевич?
Начальник Имперской СБ так же ничем особенным не порадовал. Равно как и остальные спецслужбы. Проблема в том, что и моя личная и тайная служба Евстафия и его сорванцов ничего не доносила особенного. И лишь морской министр Григорович хмуро сообщил:
— На Балтийском флоте обстановка стала тревожной, Государь. Кронштадт и Гельсингфорс взбудоражены слухами, что вы, Ваше Величество, собираетесь снять экипажи с кораблей и сдать флот немцам. Ждете лишь момента, когда Финский залив вскроется ото льда.
Я перевел взгляд на шефа жандармов. Курлов слегка замялся, но затем ответил:
— Все дело в том, Государь, что Петроград сейчас испытывает острую нехватку сотрудников всех служб порядка и безопасности. Перенос столицы в Москву и повышенное внимание безопасности Вашего Величества весьма существенно оголили наши структуры там, которые, к тому же, не оправились еще и после Февральских событий и Кирилловского мятежа. Нам просто не хватает сил для полного контроля над Петроградом.
Так. Слона-то мы и не приметили. Айяйяйя-яй. М-да…
— К тому же, смею напомнить, — Свербеев кивнул на ультиматум, который я держал в руке, — что в Петрограде остались посольства Великобритании и Франции, и уж они-то свои штаты не сокращали и в Москву не переводили.
— Думаю, что там и без посольств есть кому воду
Министр вооружений промолчал, а я уточнил:
— Поясните мысль, Николай Степанович, будьте любезны.
Главный Инквизитор пояснил:
— Есть у меня сведения о том, что промышленники весьма обеспокоены объявленным господином Министром вооружений решением о заморозке дальнейших работ над постройкой кораблей на верфях Петрограда. А это государственные заказы и деньги. Очень, очень большие деньги. Стоит ли удивляться, что вдруг активизировались агитаторы на флоте? Да и в самом Петрограде их наверняка стало больше. Но это вопрос к ОКЖ и к МВД.
Курлов и Глобачев одарили его "добрыми и благодарными" взглядами.
— А вы сами что же?
Батюшин пожал плечами.
— А то же, что и все, Государь. Делаем все, что возможно. К тому же мы занимались в Москве подготовкой и ходом Трибунала, да и Государственная Дума требовала внимания. Конечно, ночные аресты и разговоры что-то дали, но явно недостаточно. Но Министр вооружений ходатайствовал о прекращении "практики запугивания". Так что, я смел полагать, Алексей Алексеевич сам справится с вопросом контроля промышленников.
Маниковский побагровел, но я не дал возникнуть перепалке.
— Так, господа, стоп! С этим понятно. Чего еще нам ждать в ближайшие дни, а может и часы? Если полыхнет в Кронштадте, насколько ТОЛЬКО ЭТО может заставить нас принять ультиматум?
Премьер взял слово.
— Петроград действительно сейчас самое слабое место, Государь. Перенос столицы в Москву не мог не сказаться на управляемости ситуации там. Нужно признать, что Питер выпал из фокуса нашего внимания и отошел на периферию. Но, вместе с тем, не следует забывать и о крупных землевладельцах, весьма обеспокоенных предстоящей реформой земли. Многие считают, что у них просто отбирают землю в угоду всякой черни и голытьбы. Да и аристократия, мягко говоря, не в восторге от происходящего.
— Далеко не всем в армии нравится намечающееся замирение с германцами. — Сандро вставил свои пять копеек. — Да и отношение к Антанте у многих все еще весьма теплое. Так что, вдруг что, очередная попытка переворота вполне может вызвать сочувствие и среди высшего офицерства армии.
— А что Корнилов? Какова ситуация в петроградском военном округе? Как гарнизон Петрограда?
Военный министр солидно ткнул в папку перед собой:
— Докладывает, что в целом все спокойно, ситуация под контролем.
В Багдаде все спокойно. Хм… Скверно. Неужели опять?
Командующий Отдельного Корпуса Жандармов вновь попросил слова.
— Государь! Я бы сейчас обратил внимание на тех, кто недоволен, кто еще в силе и на кого те же посольства Антанты могут так или иначе надавить или подстрекнуть. В частности, на тех, у кого рыльца в пушку и весьма основательно. Я говорю о Военно-Промышленных комитетах, кои я уже неоднократно призывал распустить, но которые Министр вооружений защищает всей душой. А глава этого самого ВПК Гучков, между прочим, сидит сейчас в Бутырской тюрьме по обвинению в мятеже и измене, а у самого этого комитета под три сотни отделений по всей России.