Государь поневоле

Осин Александр Васильевич

— Куда ж во двор батюшка? Без стольников и дядек? Не вместно то государю в Кремле без дворовых людей казаться!

— Государь, — пожилой боярин вышел на первый план — Как кравчий твой князь Борис Алексеевич придет, ужо тогда и погуляешь. Покудова не велено тебя пущать из покоев.

"Понятно. Домашний арест. Блин! Так я в Кремле, а не в Преображенском! Какой сейчас день и год на дворе интересно". "Семь тысяч сто девяностый, мая первый день сегодня будет". "Ни о чем мне это не говорит. Царь Фёдор когда умер?" "То четвертаго дни было". "Бунт был?". "Какой бунт?" встрепенулся Пётр. "Понятно. Эх, знать бы, когда он будет, было бы легче". Я шагал по горнице от окна к кровати и обратно, провожаемый укоризненными взглядами. Видно такое беспокойное поведение не вместно было здесь для царя. "У Толстого там случаем дат не было. Вспомнить бы". Внезапно я стал вспоминать текст романа практически дословно, как будто снова начал читать. Причем читать я начал медленно с трудом разбирая незнакомые (НЕЗНАКОМЫЕ?) буквы. Голова

слегка закружилась, и я плюхнулся обратно на перину. Тихий гомон бояр у двери не остановил меня от попытки задать вопрос своему носителю. "Блин! Пётр, ты, что в моей памяти читаешь?". "Дядь Дим, я не нарочно это. Просто само стало видно. Только вот буквицы непонятны и написано как не по-русски". "По-русски, Петя, по-русски. Просто я ведь из времени ещё не наступившего к тебе свалился. Эх, как бы тебе объяснить?" Я постарался представить себе время как реку. Обозначил, что Пётр как бы на берегу выше, а я ниже по течению и что я против течения приплыл к нему. Получилось коряво. "Понятно, Пётр?". "Немного, дядь Дим. А ты можешь сказать мне мою судьбу?" "Нет, Петя, теперь не могу". "Почему?". Я почувствовал обиду в его вопросе. "Никто не может знать точно свою судьбу. Само мое появление уже может поменять многое в твоём будущем". Я давно догадался, что люди в остальных "саркофагах" в бункере такие же попаданцы как я — осталось только понять: в кого и "когда" они вселились. Была надежда, что в этом времени я не один. "Думаю, Петя, всё теперь пойдет немного по-другому". "Скоро ли я умру?" "Вот тебе интересно сразу день смерти узнать. Я же говорю, что теперь сказать нельзя. Может, как и тогда до старости доживешь, а может, и убьют раньше". "Меня убить не можно. Меня все бояре государем кликнули!". "Ты-то государь, да Иван старше тебя будет, и сестрица Софья власти хочет". "Також надобно матушке сказать, да Софью в темницу бросить, коли бунт она затеяла". "Уф. Петя, мне трудно сейчас всё сразу тебе объяснить. Давай постараемся ничего не менять. Коли ты и так выживешь, то и почто тревожится? Скажем сейчас царице, а там, глядишь, и всё по-другому повернется". Пётр опять зажался. В его цвете появились красноватые нотки. Пришлось прибегнуть к старому методу и успокоить его. Даже не пришлось представлять на его месте сына — мне уже самого этого мальчика было жалко. После этого стало жалко и себя. Нахлынула тоска по родным, оставленным где-то там, в неведомом прошедшем далеке.

Вошел Никита Моисеевич Зотов. Я мысленно немного отстранился, пропуская на первую роль Петра, и решил понаблюдать за фильмом "Обучение царевича".

— Государь, поздорову ли тебе сейчас? Не изволишь ли продолжать занятия?

— Поздорову Никита. Не хочу я деяния читать сызнова!

— Добро, Пётр, не будем деяния читать. Желаю рассказать тебе про науку греческую — геометрию. Помнится зело понравился тебе наш прошлый урок. Но для начала зады повторим.

Он оглянулся за дверь.

— Антип, доску принес?

Мы через сенцы прошли в кабинет. Народ сидевший у входа в спальню не пошел за нами, а стал расходиться по своим делам. В комнату прошли лишь я, Антип и Никита. Пётр уселся за парту возле окна. Антип поставил доску у стены перед царем и вышел. Дьяк взял в руки мел и стал рассказывать о Пифагоре и его теореме. "Странно, вроде как Никита не должен учить Петра арифметике и геометрии. Это должно было начаться много позже. Да и парты разве уже придумали?"

Урок продолжался, наверное, около часа. В конце его я не удержался, и встрял с ещё одним доказательством теоремы. Встрял мягко — просто постарался вспомнить его, и Пётр вслух прочитал из моей памяти. Я только чуть поправил его слова. Так как будто Пётр сам только догадался. У Зотова буквально глаза на лоб полезли. Он выглядел точь-в-точь как Олег Александрович, мой школьный учитель физики, когда удивлялся неожиданно удачному ответу. "Интересно сколько сейчас Учителю. То есть не сейчас, а тогда когда я "попал". Должно было быть около 80-ти". Я вспомнил, что встречал его имя в списке консультантов проекта.

Опять нахлынула тоска по утраченному миру: показалась, что меня зовет Настёна. Я зажался, отключился от Петра, оставив его одного разбираться с уроками. Я вспоминал дочурку, сына и жену. Осознание того, что нет возможности их впредь увидеть волнами ходило в моей голове, то усиливаясь, то ослабляясь. Я перестал наблюдать за Петром и за миром его глазами, закукливаясь в своих воспоминаниях. Это было похоже на бесконечное падение в темную бездну. Я пытался молиться, что бы меня "вернуло" обратно в свое время. Казалось, что если ещё немного попросить, ещё сильнее, и Высшие Силы смилостивятся надо мной и этот странный сон закончится.

Так прошло, наверное, с неделю или две. Не помню, спал ли я тогда. Я не замечал совершено, что происходило с моим носителем. Только дни и ночи мелькали, сменяя свет тьмой. Пётр что-то делал. Я не следил. Ел ли он, спал ли, ходил ли в церковь, встречался ли с толпой людей в богатых одеждах — для меня всё слилось в один пестрый бессмысленный ряд картинок. Действительно как "кино" — ускоренная промотка "no comments".

Глава 5

Очнулся я от сильного страха Петра, страха и ярости. Мысленно я видел личность своего носителя как красно-черный комок, пульсирующий в моей голове.

Это настроение тревоги быстро стало передаваться и мне. Я знакомым способом опять ментально коснулся его, попытался успокоить. Пётр не поддавался. Я посмотрел его глазами на мир. Царь, то есть я, стоял с матерью и братом на высокой и обширной террасе. Рядом стояли ещё какие-то люди, на которых я внимания поначалу не обратил. Больше привлек гул, раздававшийся со стороны площади. Внизу на площади было много вооруженных людей в красных, зеленых и синих кафтанах. "Стрельцы. Бунт" — откликнулся на мой внутренний вопрос Пётр. Перила террасы были едва ниже моих глаз. Я вытянул голову и глянул вниз. Там, у сбегающей на площадь каменной лестницы несколько бунтовщиков кололи копьями что-то закутанное в шубу. Я догадался, что это был человек. Отшатнулся и попробовал опять мысленно успокоить своего носителя, вроде стало получаться. "То князь Мишка Долгорукий. Его стрельцы порешили, когда он с ними говорить вышел" — подсказал внутри меня немного успокоившийся Пётр. Тем временем стрельцы схватили тело боярина и поволокли в толпу. Я поднял голову и оглянулся на мать. Рядом с ней был высокий чернобородый старик. По подсказке царя я понял, что это Артамон Матвеев. Кругом стояли ещё несколько человек в богатых, расшитых золотом и серебром одеждах. Матушка-царица одной рукой прижимала меня к себе, а другой поддерживала под руку бледного, испуганного юношу. "Брат Иван" — подсказал Пётр. За ним, в окружении нескольких человек, стояла молодая женщина лет 25ти-30ти. То, как она выглядела, заставило меня забыть на мгновение о бунте. Это была Ольга! Моя Ольга! Такая, какой я встретил её и полюбил двенадцать лет назад, там, в будущем. Сходство было настолько сильным, что я не удержался и подался в её сторону. Женщина заметила мое движение. Удивление, испуг и отчуждение я увидел в её глазах, хотя искал там знакомую улыбку. "Это сестрица Софья!" — испугано воскликнул Пётр внутри меня. "Это она, змея всё мутит!". От Петра опять пришли волны ярости и страха. Рука сама нащупала и сжала рукоятку кинжала, висевшего на поясе.

Мой поступок не остался незамеченным другими людьми, стоящими на крыльце. Красивый боярин с тонкими чертами лица и стриженой бородой смотрел на меня удивленно и с осуждением. "Кто это Пётр?" "Это Васька Голицын — первейший Сонькин помощник".

Внезапно толпа внизу всколыхнулась, послышались крики:

— Нарышкины! Нарышкины повинны!

— Иван Нарышкин венец царский примерял! Афанасий да князь Долгорукий казну скрали!

— Бей! Бей воров! Бей Нарышкиных!

Дверь сеней Грановитой палаты распахнулась, и оттуда выбежали на крыльцо стрельцы. Они схватили Матвеева и поволокли его вниз. Окружающие бояре побоялись вступиться за него. Только царица пыталась встать пред ними. Артамон вцепился в меня. Долговязый стрелец ударил древком бердыша по рукам Матвеева и попытался оттолкнуть царицу. Сила, с которой он отшвырнул боярина, показалась мне нечеловечески огромной.

— Братцы, хватай боярина — вор он! Он, да Ивашка Нарышкин деньги наши… — Долговязый стрелец, кричавший это, не договорил, так как матушка, опомнившись, кинулась мимо него вслед Матвееву. Бунтовщик схватил царицу и силой швырнул обратно, прямо на стоявшего царевича Ивана.

Злоба на стрельцов пополам со страхом от Петра передалась мне и, перестав себя контролировать, я ударил. Хотя я бил со всей силы, кинжал завяз в синем кафтане служилого, но всё-таки смог достать до тела стрельца. Долговязый отпрянул, выхватывая клинок и замахиваясь на меня. Две женщины разом оказались передо мной — мать и Софья столкнулись, заслоняя меня от стрельца. Тот не успел ударить. Из-за его спины появился крепыш в золоченных доспехах, перехватил руку бунтовщика и отшвырнул того прочь. "Кто?" "Князь Иван Хованский".

— Осади! На царя идешь! — Хованский оттолкнул долговязого дальше к началу лестницы.

Заполнившие красное крыльцо стрельцы подхватили Матвеева и кинули через перила прямо на копья бушующей толпы. Боярин охнул, попытался крикнуть, но из горла уже пошла кровь. Острое железо проткнуло его тело, а одно острие копья вышло из шеи и, проткнув подбородок, разбило верхние зубы и губу. Несчастный даже не достиг земли, так и остался висеть над толпой. Царская семья и оставшиеся ближние бояре в оцепенении смотрели на казнь.

— Где братья? — Другой стрелец подскочил к Софье, видно спутав её с царицей.

— Куда! Царевну убить хочешь?! Пошёл. — Князь Хованский толкнул его в толпу. — Нарышкиных ищите! — обернулся он к остальным бунтовщикам, стоявшим на крыльце. — В покоях они прячутся!

Стрельцы разбежались по царским хоромам. На царскую семью уже не обращали внимания. Я увидел, что давешний мой "спаситель" Хованский, да ещё Василий Голицын, остались рядом и оставили с собой ещё двоих бунтовщиков.

Через некоторое время из дворца раздались крики.

— Нашли, нашли!

На крыльцо вытащили пухлощекого чинушу. "Дядька Афанасий" — подсказал Пётр. Лицо Афанасия Нарышкина было разбито, из бороды был вырван значительный клок, по усам его текла красная юшка. Глаза боярина бешено вращались ища какой-то опоры в окружающих. Руки дядьки были заломлены назад двумя дюжими стрельцами. Наконец его глаза остановились на матушке, и он заплакал. Заплакал так тихо, что только по текущим слезам и дрожанию щек об этом можно было догадаться. Царица двинулась к брату, но стрелецкий "лидер" не дал. Да и Софья удержала мачеху.