Госпожа

Райз Тиффани

Она решила взять его с собой и позволить Сорену все решить.

Когда она приехала к его дому, нашла Сорена, сидящего в кресле у камина и смотрящего на огонь. Он был в рубашке и брюках. Он все еще не застегнул рубашку, и его обнаженную грудь освещало пламя, словно оно сжигало его изнутри. Она подошла к нему, опустилась на колени у его ног и положила голову на колено. Как только она ощутила его пальцы в своих волосах, по щекам покатились слезы.

– Ее сердце не выдержало, - сказал он, его голос был тихим и ровным.
– Она всего лишь на восемнадцать лет старше меня, и она ушла.

– Она долго болела.

И ее сердце никогда не было сильным.
– На самом деле, чудо, что она дожила до такого возраста. Врожденные проблемы с сердцем всю жизнь мучили мать Сорена. Благословление в сокрытом, так говорила Гизела. Была бы она более здоровым ребенком, у нее не хватило бы терпения сидеть дома и заниматься на фортепиано.

– Знаю, Малышка. Просто... Я думал, у меня есть еще пару лет. Женщины, которыми я восхищаюсь, всегда уходят от меня, прежде чем я готов их отпустить.

Она усмехнулась и прижалась к его бедру.

– Ты несправедлив.
– Она снова улыбнулась.
– В конце концов, я здесь. Когда я тебе нужна, я всегда здесь.

Он обхватил ее лицо обеими руками и прижался губами к ее лбу.

– Ты всегда мне нужна.

Она подняла голову и поцеловала его. Даже в их общем горе они не могли отрицать страсть. Он поднял ее с пола в свои объятия.

– Когда наш вылет?
– прошептал он в ее губы.

– У нас есть время.
– Это было все, что ему требовалось знать, все, что имело значение.

Он уложил ее на ковер перед камином и раздел. У них не было времени на девайсы, на порезы или воск, плети и флоггеры. Они в них не нуждались. Сорен знал ее тело лучше, чем она, знал, как довести ее до вершины наслаждения и глубины боли... одними голыми руками.

Он осторожно провел пальцами по ее обнаженному телу, и желание вспыхнуло от его легчайших прикосновений. Он не смотрел ей в глаза, едва взглянул на ее тело, которое она отдала ему. Она была рада, что он не смотрел на ее лицо, потому что в таком случае свободно могла рассматривать его. Несомненно, он спал, когда позвонила его сестра в Дании. Только во сне его идеальные золотые волосы были растрепаны. Они ниспадали на его лоб, почти на глаза. Его глаза, как она любила смотреть в его глаза. Она не знала более умного мужчину, с такими проницательными глазами. И как странно, что кто-то с такими светлыми волосами имел такие длинные темные ресницы. Однажды ночью они с Кингсли накурились, и, сидя в ванне, сочиняли оды этим чертовым ресницам. Если она правильно помнит, они так и не набрали воды. И не разделись, если на то пошло.

– Ты готова?
– спросил он, ведя пальцем по ее губам.

– Всегда, Сэр.
– Она кивнула и попыталась выровнять дыхание.

Сорен провел ладонью по ее плечу вниз к запястью и вернулся вверх. Он резко надавил большим пальцем на мышцу, где предплечье переходит в локоть. Она ахнула от внезапной боли, которую ощутила даже в ступнях. Он снова нажал, и ее спина изогнулась над ковром. Если бы она стояла на ногах, они бы сами подогнулись.

Он перевел внимание с руки на ногу. Сорен поднял ее лодыжку на свои ноги и поцеловал мягкое местечко снаружи над пяткой. Она подготовила себя к тому, что должно было произойти дальше. Когда Сорен накрыл ее рот другой рукой, она не сопротивлялась.

Двумя пальцами и только двумя пальцами он впился глубоко в полость под ее надпяточной костью. Боль возникла

так остро и внезапно, что Нора закричала в его ладонь.

Почти час по ощущениям он ласкал ее тело, находил все болевые точки, которые при правильном нажатии доводили ее тело до чистой агонии, вспыхивающей как молнии. К тому времени, как он остановился, она вспотела и тяжело дышала. На ее теле не было ни одной отметины, ни одного синяка. Флоггер оказался бы менее болезненным.

Сорен облизал пальцы и прижал их к ее клитору и коленями широко развел ее ноги.

Удовольствие слилось между ее ног и распространилось по всему телу. Он целовал ее губы, шею, соски, и она приподняла бедра навстречу его руке.

– Пожалуйста..., - прошептала она, отчаянно желая ощутить его внутри себя. Заставить ее ждать - всегда было его самой жесткой пыткой.

Сегодня он не заставил ее ждать. Он перевернул ее на живот и подогнул колени к животу, чтобы она еще больше открылась для него. Сорен толкнулся в нее с тихим стоном, а она приподняла бедра, чтобы принять его глубже. Он проникал в нее, целуя шею, плечи. Он прижал ее запястья к полу, обездвиживая руки.

– Jeg elsker deg, min lille en, - шептал он в ее кожу.
– Du tilhorer mig.

Я люблю тебя, Малышка. Ты принадлежишь мне.

– Сегодня, да, - прошептала она в ответ на английском.

Он задержался внутри нее, не торопился, не спешил закончить. Она расслабилась под ним и лелеяла каждый момент единения их тел. Она ощущала удовольствие с другими мужчинами, иногда даже экстаз... но только когда Сорен был внутри нее, она чувствовала себя целой.

Сорен кончил, впиваясь пальцами в ее шею, а зубами в плечо. Она повернула голову и поцеловала его предплечье, прежде чем он отпустил ее.

Они редко путешествовали вместе - слишком рискованно. Сегодня она отбросила тревоги и забронировала билеты на один и тот же рейс, но места в разных концах самолета. Она уступит своему скорбящему священнику место в первом классе. Она затеряется в автобусе. Им даже не придется говорить друг с другом до конца поездки, но даже в течение восьмичасового перелета порознь, она будет хранить кое-что от него в себе.

Как только они окажутся в Дании, смогут расслабиться. Как чудесно приехать в такую мирскую страну, где никто не знает ни его, ни ее. Когда Сорен несколько лет назад сказал ей, что меньше одного процента населения в Дании католики, она спросила, могут ли они переехать сюда. Он рассмеялся, но она не шутила. Как только они оказались в доме сестры, умиротворение от пребывания в такой безопасной и мирской стране растворилось. В дверях она ощутила страх, будто больше не принадлежала этому месту. Казалось, Сорен ощутил ее страх и взял ее за руку, поцеловал и прошептал, - Это и твой дом тоже.

Девочки разбили ее сердце - Лайла и Гитта. Они поклонялись своей бабушке так же, как и ее сыну. Нора провела весь вечер, держа Гитту на коленях и Лайлу под боком. С наступлением темноты Сорену пришлось отлеплять от нее двух девочек. Они заснули истощенные от слез. Гитту она отнесла в постель. Лайла так выросла, что только дядя мог ее поднять. Девочка проснулась, когда он начал ее поднимать.

– Знаете, я могу ходить, - сказала она ему в плечо.

– И собираешься?
– спросил он, когда она сонно прижалась к его груди.