Госпожа
Шрифт:
И он тоже. Но так было до тех пор, пока его отец не умер и он, наконец, не ощутил себя в безопасности, чтобы рассказать ей правду. Он рассказал ей... именно в этой комнате.
Нора стояла у двери с закрытыми глазами, и, когда снова их открыла, она увидела стул у окна... увидела Сорена, моложе, чем она была сейчас, молящегося в своей детской, его золотистые волосы, словно нимб, сияли в лунном свете. Пересекая комнату, Нора вдохнула воспоминания о той ночи - стоя на коленях у ног Сорена, свернувшись клубочком на его коленях, в окружении его рук. Он обнимал ее ранее: когда ее отца приговорили к тюремному заключению, когда ее мать отвернулась от нее в последний раз - но все предыдущие разы, он обнимал
И на это предупреждение она просто ответила:
– Расскажите мне.
– Расскажите мне...
– сказала она пустой комнате. Но нет, не полностью пустой. Кровати не было. Оказалось, кто-то сжег ее и оставил сгореть дотла, оставив сажу, ожоги и пепел. Да, даже остатки пепла змеями ползли по стенам и поднимались к потолку, вокруг слов, которые кто-то, скорее всего Элизабет, пыталась стереть, но так и не смогла.
Любовь сестры твоей.
– Больная сука, - Нора подняла руку и провела пальцем по словам на стене. Как посмела Мари-Лаура высмеивать Сорена и Элизабет за грехи их детства, грехи, за которые Бог ни в раю, ни на земле не сможет наказать их?
В ночь похорон отца Сорена он признался ей в своих самых темных секретах, и она слушала в полном молчании и ужасе, но в ужасе не от его поступков, а в ужасе за то, что этот мужчина, которого она всецело любила, пережил. Она никогда не забудет, как он отвернулся от нее и посмотрел на луну. Слова, которые он произнес... она хотела взять их в ладони, зажечь и смотреть, как они сгорают, пока не перестанут отдаваться эхом в ее ушах.
– Я как он, как мой отец. Я получаю величайшее удовольствие от причинения боли. Элеонор, ты даже представить не можешь, что я делал со своей сестрой... что она делала. Я не хочу, чтобы ты представляла... Пожалуйста, - умолял ее Сорен, - пожалуйста, никогда не представляй.
– И ради его блага и блага Элизабет, она ни разу не пыталась представить.
Но сегодня, она понимала, что должна представить.
– Сорен, - прошептала она его детской.
– Пожалуйста... не подведи меня. Если я хоть наполовину знаю тебя так хорошо, как и ты меня...
Она начала осматривать комнату, где Сорен потерял свою девственность с Элизабет, со своей сводной сестрой, комнату, где он впервые начал изучать странные темные желания, с которыми был рожден. Она знала себя. Она знала свое прошлое. Будучи юным подростком, она часто обжигала себя свечным воском, вырезала мелкие узоры на коже иглами - игры, это были просто игры. Вызовы. Дерзости. Игра на слабо с самой собой. Все они начинались в юности. Первыми жертвами садистов были их собственные тела. Первыми садистами у мазохистов были они сами. Симона, одна из любимых сабмиссивов Сорена, однажды призналась, что играла в Ковбоев и индейцев с братьями только потому, что те всегда связывали ее по время игры. Она до сих пор стыдилась сексуального возбуждения, которое испытала, когда старший брат привязывал ее к ножкам родительской кровати. Когда игра заканчивалась, она исчезала в уединении собственной спальни, связывала себя, оставляя лишь одну свободную руку, чтобы мастурбировать.
Невинные детские игры...
Нора опустилась на четвереньки и проползла вдоль плинтуса в поисках шатающейся доски. Ничего. Над верхней частью оконной рамы она нашла только пыль. В комнате было не много мебели, лишь остатки кровати и книжный шкаф.
Книжный шкаф.
Опустившись на колени перед полками, Нора пробежалась глазами по книгам. Они выглядели нетронутыми,
Нора изучала названия книг, память перебирала давний разговор между двумя людьми, которые еще не были любовниками.
– Тебе нужно стоп-слово, Элеонор.
– Я доверяю вам.
– Это все хорошо, но я не до конца доверяю себе. Выбери слово, и я вырежу его у себя на сердце, и когда ты его произнесешь, будешь знать, что я должен остановиться. В противном случае существует большая вероятность, что я не остановлюсь, даже если ты будешь сопротивляться, особенно если ты будешь сопротивляться.
Она вспомнила самый первый стих, который она выучила, будучи ребенком. Слова были полной бессмыслицей и все же они с легкостью слетали с языка. «Варкалось. Хливкие шорьки...»2.
– Бармаглот, - сказала Нора в возрасте восемнадцати лет, в тот день Сорен начал тренировать ее.
– Я всегда любила монстров.
– Он всегда был моим любимым монстром, - ответил Сорен.
И Нора, тогда еще Элеонор, вспомнила, как улыбнулась ему, как целовала его...
«Ты мой любимый монстр», - сказала она в его губы.
Игнорируя все книги на полках, Нора осторожно выдвинула золотообрезный в твердом переплете экземпляр «Алисы в зазеркалье» и положила его на колени.
Я вырежу его на сердце...
Нора закрыла глаза и позволила книге раскрыться.
Она посмотрела на книгу, и слезинка покатилась по ее щеке и упала на бумажного монстра.
– Ох, Сорен, - прошептала она, любовь и тоска воевали за ее сердце. Любовь к мужчине, и боль за мальчика.
– Бедный маленький мальчик, спасибо тебе.
Книга раскрылась именно на Бармаглоте. И причиной тому было бритвенное лезвие, которое тридцать шесть лет назад спрятал ребенок между страницами. Нора взяла лезвие из книги и посмотрела на него под светом. Бескислотная бумага отлично сохранила его - никакой ржавчины, никакого гниения. Сейчас оно было таким же острым, как и в день, когда Сорен спрятал его в книге, спрятал после использования на своей сестре... или, еще хуже, на себе.
Она вернула книгу туда, где нашла ее. Будь у нее слиток чистого золота, он бы ощущался менее ценным, чем эта серебристая сталь, которая могла освободить ее из веревок, которые привяжут ее к постели Мари-Лауры ночью, или, возможно, даже спасти от нападения. Правильно направленное, оно могло перерезать сонную артерию, бедренную вену. Если Толстяк и Малыш сообразят, она могла отрезать им яйца и затолкать их в глотки. Она улыбнулась, представляя это. Больше никаких пораженческих мыслей. Она переживет это, чтобы увидеть, как ее похитители расплачиваются за свои преступления. Она будет жить, чтобы увидеть, как они умирают.
Новая драгоценная надежда пробурила отверстие в ее сердце. Она спрятала ее там, и позволила ей там обосноваться. Тридцать шесть лет назад измученный маленький мальчик спрятал лезвие внутри этой книги и тридцать шесть лет спустя женщина, которая выросла с любовью к нему, нашла его в тот момент, когда она больше всего нуждалась в нем. Лезвие в ее руке ощущалось чудом, знаком, спасением. Она спрятала лезвие в задний карман, куда могла залезть, даже со связанными руками.
– Боже, спасибо, - она помолилась с самой глубокой, с самой искренней благодарностью, которую когда-либо испытывала. Даже в ту ночь, когда убили ее отца, и она поняла, что теперь свободна от него и его рода навсегда, она не ощущала этой бесконечной неизмеримой благодарности.
– Спасибо за то, что сделал его таким… спасибо.