Господин посол
Шрифт:
Скотт сорвал с Патрисии простыню и принялся ласкать её шею, за ухом, накрыл ладонью грудь и крепко её сжал. Он знал, ей это нравится.
– Вот что я тебе скажу, балтиморка, - прошептал он с заговорщицким восторгом.
– Позволь тебя кое-чему сегодня научить.
– Чему?
– она насторожилась и встревожилась.
Он понял и ухмыльнулся, чтобы рассеять её опасения.
– О-о... проще простого. Скажем, парочку доз мы поделим по-братски.
– Ты опять про иглу!
– возмутилась она.
– А обещал с этим покончить!
Скотт пожал плечами,
– Почему для тебя так важно, чтобы я тоже кололась? спросила она.
Он опять пожал плечами.
– Просто хочу поделиться с тобой ощущениями, - защищался он.
– Дать тебе нечто по-настоящему хорошее...
Патрисия вырвалась и села. Лениво провела рукой по его гладкой, почти безволосой груди. Он такой загорелый, и все тело гладкое, мягкое, и вряд ли где можно найти волосок.
Он ответил на прикосновение, она почувствовала, как он расслабился, оскалился и лениво сцепил руки под головой.
– Не знаю, может, это хорошо, - сказала она.
– Но с меня хватает таблеток. В тяжелые моменты они здорово помогают. Не думаю, что хочу большего, да и просто боюсь.
– Боишься, - повторил он.
– Ладно. Вот что, балтиморочка, тогда сиди как собака на сене.
– Сукин сын, - тупо ругнулась она.
Она смотрела, как Скотт закрывает глаза, как его полная презрения усмешка превращается в ленивую улыбку. Она знала, что он снова уколется, не успеет закончиться день. Знала, чего стоят его обещания, ещё когда он их давал. В конце концов, её мать тысячи раз клялась бросить пить мартини, да и сама сотни раз обещала себе больше не пить дексамил...
– Мой принцип в том, - сказал Скотт, не открывая глаз, что в жизни нужно все хоть раз попробовать. Я пробовал даже героин, балтиморочка.
– Господи!
– прошептала она.
– Не волнуйся, - успокоил он.
– Меня без него не ломает.
– Будем надеяться.
– Во всяком случае, - он открыл глаза и оживился, - моя философия мне нравится. Она украшает жизнь. Так жить веселей. Разве нет? Разве нет, балтиморочка?
– Да.
Скотт кивнул.
– Не знаю, на кой черт нам сдалась революция? Мы знаем, как сгладить трудные дни. Мы не застряли в колее. Зачем менять?
Она принялась щекотать ему живот.
– А что с этим будет, когда мы получим выкуп за индийского посла и придется уйти в подполье?
Скотт рассмеялся.
– Дьявол, я и сейчас в подполье. Если бы полиция знала, кто я и где меня найти, за мной давно бы пришли.
– Да, но это совсем не то, о чем мы говорим, - возразила она.
– Я думал об этом. Для чего мы собираемся заварить кашу, балтиморочка?
– Я тебе говорила: вот в чем между нами разница. Я так не могу. Так, как мы живем, жить можно. Но нельзя так жить всегда. Мы никто. Мы не нашли себе места. Ни на что не можем повлиять. И никому не помогаем, даже самим себе. Мы ничего не можем изменить. У нас нет власти. Нет голоса. Я иногда чувствую себя пустым местом.
– Какая речь!
– осклабился Скотт.
Она кивнула.
– Знаю. Люди
Скотт зевнул.
– Ладно, смотри. Впереди целый день. Мне скучно. Я слегка уколюсь. Присоединишься или нет?
– Господь с тобой, Скотти.
– Ну? Да или нет?
– Если тебе скучно, то скучно из-за меня.
– Не так.
– Чего ты хочешь от меня? Одну из наших любимых штучек? Просто скажи, и я... Если тебе скучно...
– Слушай, балтиморочка. Я немного ширнусь. Ты со мной или нет? Да или нет?
– Господи Боже, ну давай! Но только обещай, что мне на первый раз сделаешь полегче...
Поднявшись, он подсунул обе подушки ей под голову, чтобы она могла смотреть, как он готовит дозу. Она не понимала своих ощущений. Своего рода предвкушение, как в первый раз, когда она позволила приятелю залезть под трусики. Кололись многие, и многих она знала. И все же это был шаг - вверх или вниз, но важный шаг.
Начала она в колледже с дексамила. Рецепт дал врач - она описала симптомы (нервозность, депрессия, паника на экзаменах), которые, по словам подруги, вынудят его так сделать. Рецепт она отнесла в аптеку и регулярно пила таблетки последние два курса. Единственная проблема - иногда после них не удавалось заснуть.
У мамы было столько секонала, что можно было усыпить слона. Она выпила половину запасов, но осталось все равно достаточно, чтобы свести счеты с жизнью, если такое придет в голову.
Она пила немного - но не очень, потому что видела, как часто пьет её мать. И курила марихуану - так, для забавы. Все, что давали ей наркотики своего рода контроль над жизнью, с которой она просто не справлялась. По своему желанию она могла быть нормальной или возбужденной, счастливой или сонной. Если все шло нормально, она как-то обходилась.
И все же Скотт, когда они познакомились, был намного выше её понимания. Сначала она считала его доходягой, потому что видела, как он колется. Потом решила, что это ему нужно как художнику. Наконец, глаза у неё открылись. Теперь она считала себя реалисткой.
Скотт напевал под нос, возясь с приготовлениями. Она и раньше замечала: для него высшее блаженство - когда кто-то уступил его нажиму. Неплохая черта, полагала она - находить удовольствие в том, чтобы склонить людей принять свою позицию. Он это умел. Он нашел свой путь. Даже те, кто его осуждал, относились к нему уважительно.
Как он красив! Солнечные лучи пробивались сквозь окно и косо ложились поперек гибкого, настороженного тела. Он был божественно красив.
Они со Скоттом как-то шутили, что он у Изи зарабатывал бы намного больше, чем удавалось ей - если бы только туда заходили женщины. Они точно так же восхищались бы им, как она. Его дружок, не говоря уже об остальном, даже обмякнув не сжимался и не прятался; он так и свисал, тонкий, чуть согнутый, темнее кожи тела, исчерченный голубыми венами. Тугая бурая мошонка перекосилась набок, как будто одно яичко было вдвое тяжелее другого. Она смеялась над этим и не знала, патология это или нет.