Господин моих ночей (Дилогия)
Шрифт:
Дурак…
Лис уехала, и мир померк, утратив все краски. Тьма бушевала, не желала успокаиваться, несмотря на все лечение. Хвич дулся и не разговаривал. Он тосковал, как и сам Айтон, ему тоже не хватало Элис.
Рядом постоянно крутилась Верена, заботливая, внимательная, ласковая. Она все эти дни разрывалась между ним и братом. Невеста… Высшая… Мечта любого алхора… Айтон видеть ее уже не мог. И повода прогнать пока не находил. Для него она теперь стала такой же безликой тенью, как все вокруг.
Он оживал только несколько раз в день, когда беседовал
А однажды на рассвете Хвич исчез. Прямо на глазах изумленных целителей, пока лорд-протектор спал, погруженный в лечебный сон. Навострил уши, прислушался, глухо зарычал, угрожающе растопырил крылья, и растекся туманом, уйдя теневой тропой.
Горгул не вернулся ни через час, ни через два. Не откликался на зов, и местонахождение его Айтон не смог определить, как ни пытался.
Когда наступило время разговора с Виастом, на вызов тоже никто не ответил.
— Сани, долго мне еще ждать? Тебя только за Сахтаром посылать, а не в погреб за соленьями, — донесся со двора зычный зов Ларки, дородной горластой трактирщицы. Хозяйки постоялого двора, где мы остановились.
Мама застонала, заметалась, потревоженная этими криками, и я вскочила со стула, торопясь к окну.
Затворила рамы — будет немного душно, но зато хоть чуть тише, — прислонилась лбом к стеклу и замерла, прикрыв глаза. Вспоминая все, что произошло за эти дни.
То, что с теневой тропой не все в порядке, я поняла почти сразу, как нас затянуло с портал. Тьма не окружала плотной, надежной стеной, как случалось раньше. Она походила на рваное одеяло, сплетенное из тонкого полупрозрачного тумана и многочисленных прорех. С каждым ударом сердца дыр в этом ненадежном покрывале становилось все больше, а дыхание невидимого горгула — все тяжелее.
— Не смог… — прохрипел он, наконец, полузадушено. — Трое… Не вытянуть… Прости…
Голос фамильяра постепенно удалялся, прерывался, выцветал. Я рванулась на звук, потянулась к Хвичу свободной рукой, стараясь удержать, поддержать… Но пальцы наткнулись лишь на вязкую пустоту.
А потом сумеречное покрывало лопнуло, распадаясь на мелкие лоскутки, и мы полетели куда-то вниз.
— Ищи… Хозяина… Близко… — донеслось слабеющим эхом и все исчезло…
Очнулась я на краю какой-то поляны в высокой траве под деревьями, недалеко от дороги, узкой, плохо укатанной и совершенной пустынной. Рядом с мамой и Уной. Они так и не пришли в себя, а я…
До сих пор с содроганием вспоминаю, как тогда металась, не представляя, что делать. Лечить я не умела, не знала даже, стоит ли вынимать стрелу или этим я только наврежу. Хорошо хоть обе дышали, это немного успокоило, но о том, чтобы тащить их куда-то, не было и речи. Оставалась одна надежда — искать помощь, и я бросилась со всех ног по дороге, надеясь встретить хоть кого-нибудь или выйти к жилью.
Мне повезло. Довольно быстро я добралась до тракта, а потом и до постоялого двора на краю маленькой
Весь багаж остался в Товиле, но у каждой из нас было с собой немного денег, зашитых в пояс дорожного платья. Моих полностью хватило на то, чтобы оплатить телегу с лошадью, комнату на десять дней вперед и услуги местной травницы.
Зора, строгая, немногословная женщина неопределенного возраста, с мягкими руками, легкой поступью и цепким, немигающим взглядом, хорошо разбиралась в своем деле и пользовалась в деревеньке непререкаемым авторитетом. Даже бойкая грубоватая Ларка слушалась ее беспрекословно, хотя травница никогда не повышала голоса.
Не задавая лишних вопросов — кто мы, откуда, как очутились на деревенской дороге и почему в таком состоянии, — она сразу занялась осмотром пострадавших.
Уну напоила восстанавливающим отваром, и пообещала, что уже к вечеру служанка очнется.
— Сил потеряла много, слаба, как новорожденный котенок, — пояснила Зора кратко. — Ничего, и не таких поднимала на ноги… Завтра принесу настой горецвета, через неделю бегать будет.
С мамой все обстояло хуже.
— Повезло ей, девонька. Чуть выше бы… и все. А так, ничего важного не задето, но… Обещать не стану. Я всего лишь травница, хоть ремеслу своему и неплохо обучена. Лекарь ей нужен, а лучше маг-целитель. Знаешь о таких?
Взглянула на меня остро.
— Знаю, — кивнула, мельком удивившись, откуда о целителях известно простой деревенской травнице. — Только где их взять?
— Верно, негде, — качнула головой Зора. — До ближайшего города далеко, да и нельзя матушку твою сейчас перевозить. Что ж, значит, жди, молись и надейся, девочка. Пресветлая не оставит в беде. А я помогу чем могу…
— Сани! Да где же ты, негодная девчонка? Опять с подружками лясы точишь? Найду, уши-то надеру, лентяйка, — снова проорала с улицы хозяйка.
Мы находились здесь уже третий день. Уна начала потихоньку вставать, хоть и с большим трудом, ненадолго, но все же. А вот мама, наоборот, угасала на глазах. Несмотря на лечение и заботу Зоры, лучше ей не становилось. Если она и приходила в себя, то ненадолго, а потом снова впадала в беспамятство.
И от Хвича не было никаких вестей. Я упрямо пыталась докричаться до горгула — снова… снова… и снова… но так и не сумела. Где он? Куда его выбросило? Все ли с ним в порядке?
Уна… Мама… Хвич…
Я почти не ела, спала урывками, и даже во сне продолжала беспокоиться, метаться, звать фамильяра, хлопотать возле мамы.
А время шло.
— Сани, — не успокаивалась хозяйка.
Я потянула на себя раму, прикрывая плотнее, но вернуться на место не успела.
— Эли, — прошелестело от кровати. — Иди сюда… дочка.
— Как ты? — присела на край кровати, с тревогой вглядываясь в мамино лицо. Такое измученное, похудевшее.
— Хорошо…
Она все время это повторяла, когда приходила в себя. И улыбалась. Вернее, старалась улыбнуться. Но проходило десять минут… полчаса… час… И мама снова проваливалась в забытье.