"Господин мертвец"
Шрифт:
«Что такое?» – спросил тоттмейстер сухо. Мысли Дирка были для него открытой книгой, как и его чувства восприятия. Но сейчас он, должно быть, был слишком занят, чтобы уделять ему внимание. Тоттмейстеру приходилось координировать действия сразу нескольких взводов, серьезная нагрузка даже для магильера его уровня.
– Прижаты плотным огнем, - доложил Дирк, - Гренадеры.
«Сами справитесь?»
– Едва ли, мейстер.
Он ощутил прикосновение чужого разума, бесцеремонное и быстрое. Этот разум проник в его мысли, воспоминания и чувства, легко, как щуп сапера проникает в мягкую землю, без всякого сопротивления, и Дирку оставалось только сжать
Зато это помогло избежать долгих объяснений – когда тоттмейстер заговорил спустя две секунды, он уже был в курсе обстановки и знал все детали.
«Плохо дело, унтер Корф. Кажется, вас там хорошо прижали».
Несмотря на то, что повода для оптимизма в его словах не было, Дирк ощутил мимолетное облегчение – тон мысленного голоса мейстера был уставший, но не раздраженный. Значит, штурм развивается не самым плохим образом. Может, есть шанс.
– Прижали, как в тисках, мейстер. Хорошо бы кто-то ударил им в тыл. Может, пару пулеметчиков или ребята Тоттлебена…
«Я попытаюсь вам помочь, унтер, - сказал тоттмейстер, - Оставайтесь на позиции».
Ощущение чужого разума исчезло, собственное сознание показалось Дирку дном пустого колодца.
– Ну как? – спросил Жареный Курт, когда Дирк открыл глаза, - Что говорят ангелы?
– Попробуют нас вытащить из той кучи коровьего говна, в которую мы влезли, - ответил Дирк, - Но как и когда это произойдет мне…
Еще две гранаты разорвались на поверхности, с недолетом в несколько шагов. В траншею посыпалась сухая трава, скошенная осколками. Дирк выбросил пустые цилиндры стрелянных гильз и, повозившись, перезарядил ружье. Пику он воткнул в землю у своих ног – чтобы не было необходимости тянуться при случае. А случай ему скоро представится, в этом он был уверен.
И это случилось раньше, чем он предполагал.
Дирку показалось, что он слышит шаги. Замерший по другую сторону прохода Юльке, забыв про отстреленные пальцы, тоже напрягся. В секундной тишине, возникшей между разрывами снарядов, «Висельники» услышали тихий скрип земли под чьим-то тяжелым сапогом. Должно быть, гренадеры понадеялись, что их гранаты поразили цель и теперь собирались проверить оборону на прочность. Возможно, они сами не знали деталей здешнего устройства траншей и полагали, что противник уже сбежал, воспользовавшись ходами сообщения. Они не знали, что бежать тут некуда.
Первый сунувшийся француз умер быстро – Юльке ударил его в затылок своим проверенным «свинобоем». Боек на длинной ручке пробил сталь легкого шлема без особого труда. Раздался короткий скрежет, а вслед за скрежетом - мягкий хруст вроде того, что издает сочный плод, раздираемый руками. Рядом с ним тотчас попытался проскочить второй, но Мертвый Майор, точно ждавший этого, коротким ударом снизу вверх всадил ему в живот лезвие своего топора. Гренадер всхлипнул и стал заваливаться, бессмысленно прижимая руки к ране. И умер еще прежде, чем коснулся земли.
Через его тело на «Висельников» уже перли его товарищи, и Дирк понял, что сейчас мертвецов просто сомнут числом. Можно быть самым сильным бойцом, но в подобной собачьей свалке, когда негде толком даже замахнуться, успеха не гарантирует даже сила мертвеца.
Дирк ударил ближайшего к нему француза стволом ружья, но тот ловко уклонился, и в свою очередь рубанул Дирка саперной лопаткой. Удар был хорош, если бы не рефлексы, отточенное не хуже топора лезвие вонзилось бы в щель сочленений доспеха. Французов становилось все больше, они перли,
Француз с лопаткой нанес несколько молниеносных ударов, от которых панцирь Дирка глухо зазвенел. Не будь на мертвеце доспехов, бой был бы уже закончен – и не в его пользу. Прыткие дьяволы. Такие же штурмовики, как и они сами, безжалостные и стремительные, словно рой хищных насекомых. Траншеи тоже были для них родным домом, и гренадеры умели в них драться. Дирк отступил на шаг, изобразив ложное отступление, и когда француз шагнул вперед, намереваясь обрушить на него сверху свое оружие, резко протянул руку. Он ухватил противника пальцами за широкие поля его шлема и резко рванул вниз. В последнее мгновенье жизни гренадер увидел жало пики, торчащее из земли, там, где Дирк его оставил. Но это мгновенье было коротко – пика пробила его голову насквозь, высунув выщербленное жало из затылка и выбив кусок затылочной кости.
А потом началась сущая мясорубка, и Дирк, освободив пику от мертвого тела, оказался в самой ее гуще. Больше не было боя, не было обмена ударов и парирования, не было сторон и тактических схем. Только хруст костей, крики боли и звон железа.
Французы атаковали с яростью, которая оглушала, как бьющий в лицо шквальный ветер. Не считаясь с потерями, они перли на «Висельников», которые вынуждены были отступать под этим напором, и Дирку казалось, что еще секунда или две – и эта безумная сила разорвет вставшее у нее на пути препятствие и хлынет дальше.
– Держаться вместе! – выкрикнул Дирк, и его голос был едва слышен на фоне гремящего металла, - Отходим!
Приказ был лаконичен, но понятен. Единственный шанс выжить в этой ситуации заключался в том, чтобы любой ценой сохранить порядок, не позволив атакующим гренадерам вклиниться между «Висельниками». Прочная лобовая броня доспехов позволяла сдерживать нападение даже превосходящего противника, но стоит французам разрушить плотину, сдерживающую их в ущелье траншеи – и все пропало. Разделенные, отбитые друг от друга, «Висельники» не смогут продержаться и пяти минут. Плотный человеческий ком просто облепит их и раздавит.
Дирк отступал плечом к плечу с Жаренным Куртом, и это соседство было более чем эффективным – дубинка в руках опытного рубаки беззвучно падала раз за разом на чужие головы, а кинжал разил зарвавшихся французов от бедра, молниеносными змеиными выпадами. Окажись на месте атакующих обычные французские пехотинцы, уже умылись бы кровью и бросились назад, подвывая от страха и боли. Но гренадеры действовали слаженно, сочетая решительность с осторожностью, и уже через минуту ожесточенного боя Дирк понял, что резня сама собой не утихнет. Она будет длиться до тех пор, пока хоть кто-то останется на ногах. Никто не собирался отступать.