"Господин мертвец"

Соловьев Константин Сергеевич

Наблюдатели изредка замечали лишь блеск линз и едва заметное шевеление во вражеских траншеях. И, хоть все это было проявлением чужой жизни, оно ничего не говорило о ее сути, как подрагивание когтей хищника еще не говорит о его намерениях. Никто не мог с уверенностью сказать, о чем помышляют французы. Переживают ли они последствия своего ужаса, пытаясь восполнить потери и отвести в тыл на переформирование наиболее пострадавшие части, или же, затаившись, уже готовятся к новому выпаду. Лейтенант Крамер, хмурившийся день ото дня все больше, посматривал в сторону французов с напряжением, которое не укрывалось от Дирка.

– Затихли… -

сказал в сердцах Крамер на пятнадцатый день, откладывая бинокль, когда они с Дирком пытались обнаружить признаки жизни в передовых французских траншеях, - Галльские петухи спрятали головы в песок и чего-то ждут.

Бездействие томило лейтенанта, и Дирку оставалось только качать головой, наблюдая за тем, как Крамер не находит себе места, делаясь день ото дня все тревожнее. Есть люди, которые не созданы для покоя.

– Насколько я могу судить, до полного штиля еще далеко. Регулярно слышу выстрелы, особенно по ночам, да и пушки не стоят без дела.

– Обычная фронтовая жизнь, - отмахнулся Крамер с досадой, - По три-четыре раза на дню наши орудия обмениваются с батареями лягушатников приветами. Но это не обстрел, а так, ругань соседок… По десятку выстрелов на орудие – легкий дождь, не более. У нас про это говорят «француз горохом сыплет». Такое ощущение, что французским бомбардирам важнее отчитаться о потраченных снарядах, чем в самом деле во что-то попасть. Наверно, изображают кипучую деятельность перед своими генералами, показывают, что не только с консервными банками воюют…

– Может, прощупывают нашу оборону?

– На все воля Господа и Генерального штаба. Может, и прощупывают. Но следов я пока не вижу. Каждую ночь лично рассылаю своих ребят. Секреты обновляем ежесуточно, пластунские отряды на нейтральной территории, замаскированные наблюдательные позиции… Тихо, как в затянутом тиной пруду, ни всплеска. Позапрошлой ночью перестал доверять своим нижним чинам, ночью сам выбрался в удобную воронку и проторчал там весь следующий день с «цейсом» в руках. Под вечер я потерял бдительность, и чертово солнце блеснуло на линзах… По мне дали две ленивые очереди – и только. В прежние времена галльские петухи исклевали бы всю нейтральную полосу!

– Смотрю, вы проводите время с пользой, - Дирк не смог удержаться от улыбки. К счастью, незамеченной Крамером.

– Я трачу его бездарно, как неопытный пулеметчик, расстреливающий вхолостую патроны… Мне уже начинают мерещится французские вылазки. С наступлением темноты выгоняю вперед метров на двести засадные команды, на тот случай, если французские гренадеры соберутся ночью нанести визит. Тщетно. За все время не видали даже лазутчиков.

– Саперы? – предположил Дирк. Больше для того, чтоб дать беспокойной мысли Крамера новое направление для движения, чем из серьезных опасений, - Усыпляют бдительность на поверхности, а сами ведут штреки под наши позиции…

Крамер досадливо мотнул головой.

– Постоянно заставляю посты акустической разведки слушать землю. Никакой вибрации, никаких звуков. Вероятность подкопа практически нулевая, иначе пришлось бы считать, что французские саперы достигли в этом деле невообразимых высот. Точнее, невероятных глубин.

– Значит, передышка.

– Не люблю я такие передышки. И ребята нервничают. Знаете, не так нервы треплет бой, как его отсутствие. Напряжение губит быстрее, чем страх. Хотя вам, мертвецам, это едва ли знакомо.

– Знакомо, но по

другому поводу… - пробормотал Дирк, - Вот сейчас…

– Напряжение губит быстрее, чем страх, - повторил Крамер, словно не услышав «Висельника», - Человек – глупейшее создание, Дирк. Он способен сам себя свести в могилу, достаточно лишь предоставить его страхам подходящую почву. Однажды, в семнадцатом году, я тогда командовал взводом, нас выдернули на передовую, толком не объяснив, что происходит вокруг. А может, и в штабах никто ничего не знал… Выдернули на передовую и держали там две недели. Казалось бы, что с того? Ребята у меня уже тогда были обстрелянные, пороху нюхнули будь здоров. Да и я не мальчик. Но неизвестность давила сильнее самых ужасных страхов. Мы сидели, сутки напролет сжимая липкие от грязи винтовки, в полном снаряжении, и не знали, что случится в следующую минуту – взлетит ли сигнальная ракета и начнется штурм, или же на нас покатятся французские цепи. То же самое, что сидеть на неразорвавшемся снаряде и тюкать его булыжником. Нервы с каждым днем закручиваются все туже, как колючая проволока на бобинах. И люди, не один раз спокойно смотревшие смерти в лицо, вдруг начинают дрожать, как сопливые призывники при разрыве «угольного ящика». За две недели сидения в траншеях я потерял шесть человек. Двое в дуэлях, четверо застрелились. Какая-то эпидемия. И оставшиеся выглядели как мертвецы, только не вроде вас, а иначе: лица мертвые, окоченевшие, и глаза сияют на них, как жуткие гибельные звезды… К счастью, потом французы все-таки напали. И я потерял половину своего взвода, но мы дрались как дьяволы, с удовольствием, едва ли не смеясь. С ума сойти, верно?

– Да, - Дирк механически повторил кивок Крамера, - С ума сойти.

– Значит, вы от такого ощущения избавлены? – Крамер убрал в футляр бинокль, который все это время бессмысленно крутил в руках, - Нервы как нержавеющая сталь?

– Всякая сталь ржавеет со временем. Просто нержавеющая дольше сохраняет прочность.

– Воинство, которое не способно испытывать страх, всегда будет серьезной силой. Особенно в этой войне, где страх безграничен.

Крамер произнес это с усмешкой, и Дирк не понял, чего в его словах было больше, сарказма или уважения.

– Мертвецы не способны чувствовать страх, - сказал он, чтобы нарушить воцарившуюся на наблюдательном пункте тишину, - Как и некоторые другие вещи. Радость боя, опьянение победой или грусть о погибшем товарище. Госпожа Смерть любит принимать дары в той же мере, что и подносить. Мертвецы не знают чувств.

– Вот как? – Крамер встрепенулся, - То есть, когда вы оторвете голову французу, вы не испытываете при этом никаких чувств?

– Разве что удовлетворение. Не радость.

– А если… Скажем, если сейчас просвистит снаряд и меня полоснет осколком? Вы что-то испытаете, глядя на то, как я истекаю кровью?

Это был не тот вопрос, который можно пропустить. Лейтенант Крамер выжидающе смотрел на Дирка. С одной стороны, он выглядел напряженным, как перед боем, с другой, сквозь эту напряженность просвечивало что-то почти насмешливое. Как если бы лейтенант заранее знал ответ собеседника, и этот ответ казался ему до крайности нелепым.

Наверно, стоило бы сказать ему что-то успокаивающее.

Но этот человек в мундире лейтенанта, с молодым, но жестким лицом, заслуживал искренности. Хотя бы из-за того, что имел смелость называть мертвеца своим товарищем.