Господи, сделай так…
Шрифт:
И над всем этим — выше и главнее всего — начертано было совсем необоримое и беспощадное: “Очистим наше здоровое общество от хулиганов и антиобщественных элементов!”
— Подсудимый Медведев, вы признаете себя виновным?
— Товарищ судья… — пролепетал Пашка, встав под пинками ментов со своего места.
— Я вам не товарищ.
— А кто вы? А как?..
— Я — гражданин судья.
— Товарищ-гражданин судья, — заклинило Пашку, — я в тот день не пил… хотел, но не получилось…
— Это несущественно. Вы признаете себя виновным?
— Почему
— Вы признаете себя виновным? — повысила голос судья.
— Признаю. Но я не пил…
— Подсудимый Зубарев, признаете себя виновным?
— Я тоже не пил.
— Вас об этом не спрашивают. Отвечайте на вопросы и прекратите отсебятину. Вы признаете себя виновным?
— Частично. И я тоже не пил.
— А в материалах дела написано, что вы признаете себя виновным.
— Так там написано, что я пил, а я не пил.
— Вы отказываетесь от своих показаний?
Генка опасливо глянул на напрягшихся ментов:
— Нет.
— Вы признаете себя виновным?
— Признаю. У меня просьба…
— К суду можно обращаться с ходатайствами, а не с просьбами.
— У меня ходатайство… С работы… Они должны были написать… Чтобы меня отпустить на перевоспитание…
— Су-по-со-шись-те-шил, — на одном выдохе проговорила судья непонятное и закончила погромче: — Ходатайство отклонить.
Каждым словом и жестом этого действа Пашкой с Генкой ловко вертели, втискивая в заранее расписанную для них судьбу. Более того — добиваясь их собственного согласия с каждым новым поворотом.
— Су-по-со-шись-те-шил, — снова непонятно пробормотнула судья, — считать правдивыми показания, данные на предварительном следствии.
Суд споро катил наших приятелей в их беспросветное завтра.
Только на несколько секунд споткнулось судебное представление, когда Дубовец потребовал компенсации за испорченное обмундирование и попробовал передать судье свой злосчастный мундир.
— Мундир для военного человека — это как знамя для полка, — очнулся вдруг старикан за судейским столом. — За порчу знамени у нас может быть только одно наказание — расстрел перед строем!
— Правильно… расстрелять его… — одобрительно понеслось из зала.
— Тишина в зале! — заорала судья и стрельнула косым взглядом на старикана, от чего он мгновенно выпал в прежнее состояние.
— Су-по-со-шись-те-шил, — снова бормотнула судья, — в компенсации отказать, так как потерпевший за обмундирование не платил.
Тут только я догадался, что неведомое “су-по-со-шись-тешил” означает “суд, посовещавшись на месте, решил”, а от того, что судья и не думала ни с кем совещаться — даже вида не делала, что с кем-то совещается, холодная безысходность цапанула сердце. Мне же все время казалось, что это только у нас в поселке случаются изо дня в день всякие глупые дикости, а там, дальше, — огромная и правильная страна, и в ней на самом деле самый справедливый суд и самые честные милиционеры, до которых даже нашему Иванычу расти и расти; там только и делают, что заботятся каждую минуту о моем счастье (ну и о счастье
Как можно было столь долго сохранять ту свою младенческую безмятежность? Не знаю. Стыдно вспомнить.
В конце того давнего суда, как и положено, выступали прокурор и адвокаты: худобистый болезненный дядька и бесформенные тетки из автобуса. Несмотря на разные роли, говорили они одно и то же: про беспощадную борьбу с редкими, но антиобщественными элементами, мешающими окончательно построить научно-техническую базу светлого будущего, к которому день и ночь нас ведет родная партия с еще более родным правительством. В общем — каленым железом. Правда, тетки в конце своих выступлений что-то лепетали про снисходительность, которую мы можем проявить, хотя и с осторожностью, так как никакого снисхождения не должно быть к тем, кто мешает нам на пути в прекрасное коммунистическое завтра.
Впрочем, все они могли говорить что угодно. Судья их не слушала. Очнулась она, только когда та, первая, пигалица выскочила с репликой, что суд удаляется на совещание. Она строго одернула спешащую домой помощницу и предоставила слово Пашке с Генкой. Генка, воодушевленный этим проявлением человечности, попросил отправить его вместо тюрьмы в армию, а Пашка обреченно буркнул, что он все равно не пил.
Отвесили им по три года — Генке на общем, а Пашке на малолетке.
Мы радовались, что Серегу не вызвали на этом суде свидетелем — кто знает, что бы он там напорол?
На танцы мы в тот день не пошли, а зря — там было на что посмотреть.
Маруся, сговорившись с Валей, вытащила туда упиравшегося Дубовца, как тот ни упирался. Наговорила-наплела-увлекла-завлекла (ты — мой герой, с тобой мне никакие хулиганы…). На танцах к их заговору присоединились другие девки, и все вместе словами, похвалами да винцом они вскипятили и без того слабые дубовецкие мозги до полной потери сознания. В таком состоянии Маруся увлекла его в близлежащие посадки, а через некоторое время погнала оттуда голого (в одних только дырявых носках) по поселку. Подружки включились в лихую забаву, и несчастному потерпевшему некуда было приткнуться и негде спастись. Ничего не соображая, он рванул в поселковую милицию и свалился прямо в руки Александра Ивановича — такой голый и неожиданный подарок.
Ближайшую ночь он провел в пожарке (“чтоб на всю жизнь запомнил”), а раненько утром, вцепившись в чужие спадающие штаны, трясся и слушал, как Иваныч вкусно читал свеженаписанную докладную начальнику военного училища (нарушение общественного порядка, пьяный дебош… короче, Иваныч тоже умел писать эти важные бумаги).
— Как же так? — умолял Дубовец. — Ведь профилактика… два раза нельзя… всегда так было…
— Было — и сплыло, — отрезал Александр Иванович.
Все сплыло. Другая страна, другое время, танцы, мало похожие на те, давние, и менты, совсем не похожие на нашего участкового. Да и у меня сегодняшнего мало общего с тем собой — давним-глупым-безмятежным (разве что — его воспоминания). И только суд…