Горящие огни
Шрифт:
– С праздником, с праздником!
Папа сидит за третьим стаканом чая.
– Как поживаете, Рахиль? Садитесь.
– Гости садятся к столу.
– Что слышно в городе? Вы ведь всегда так горячо участвуете во всех делах общины.
– В папином голосе сквозит легкая ирония и даже обида на то, что его-то в них так подробно не посвящают.
– Да откуда мне знать? Говорят, что...
– И дядя принимается пересказывать городские новости.
Мы слушаем. Даже папа многого не знает. Вот уж, действительно, если бы не дядя, мы бы
Дядя говорит без умолку. Счастливый, что его слушают, расходится еще больше. Новости следуют одна за другой, каждая разрастается в целую историю, пока ее не оборвет чья-нибудь брошенная невзначай шутка.
– Дядя, возьмите кусочек торта!
– Вот это, я понимаю, торт!
– с набитым ртом восхищается дядя.
– Ты выбирала, Башенька? Ну, ты знаток! Вот на кого можно положиться!
Я краснею, как свекла, и прячусь за тетин стул.
– Тетя, попробуйте чернослив, хоть штучку!
Мне хочется закормить ее сладостями. Чернослив сочится медом, так и просится в рот. Но тетя только смотрит на него, наслаждаясь одним видом. Я обхаживаю гостей, предлагаю пастилу, миндаль, но они, кажется, уже утомились, то ли от дядиных рассказов, то ли от угощенья. Они встают со стульев. В передней я подаю тетушке накидку и слегка встряхиваю ее, чтобы зацепившиеся висюльки улеглись на место.
– Ты всегда обожала побрякушки.
– Тетя улыбается довольная, что мне так понравилась ее старая накидка, и сконфуженно поправляет обвисшую, бесформенную шляпу.
– С праздником, Алта! Бог даст, скоро увидимся у нас. Башенька, спасибо за угощение!
– С праздником, с праздником!
– Мы провожаем гостей до двери.
– Рахиль плохо выглядит. С ней что-то не то.
– Мама качает головой, и все молчат.
– Башенька!
– зовет меня мама на другой день.
– Одевайся! Идем к дяде Бере.
– Что мне надеть?
– Откуда я знаю! Что хочешь.
Я несусь на кухню.
– Саша, где мое синее платье?
– Никуда не делось, вот оно, надевай. А вам черное, хозяйка?
Она помогает нам одеться, ловко застегивает. Одной мне бы не справиться.
– Ты так выросла с прошлого года, Башенька, - по платью видно.
Одетая, причесанная, я смотрю, как Саша расправляет черные кружева на мамином шелковом корсаже. Брошка-звездочка искрится под горлом, крошечные бриллиантовые серьги вдеты в маленькие ушки.
Мама сияет в своем черном наряде, как звезда на ночном небе.
Пусть бы вот так стояла и не шевелилась. Но она поднимает руки, будто крылья, и прикалывает булавкой шляпу. Два прикрепленных сзади черных пера свисают и покачиваются с двух сторон.
Жаль, мне никогда не надеть эту ее шляпу с перьями. Почувствовать бы, как она по-птичьи колышется на голове.
– Ты не видела мой шапокляк?
– Папа весь взмок. Он уже надел воротничок и манжеты, и с него довольно. Он бы с радостью остался дома... Как по волшебству, выскакивает
Папа надевает цилиндр. Я смотрю во все глаза. Он в один миг вырастает и становится похож на стену с черной трубой. Наконец мама с папой выходят за порог. Цилиндр не покачнулся. Мамины легкие перья чуть дрогнули.
– Дети, стерегите дом. Не уходите все сразу, - говорит мама, обернувшись напоследок. Даже в парадном платье она помнит о жуликах.
На улице полно народу, все идут в гости. Черные, коричневые, зеленые, бронзовые туалеты. Приветственно кланяются друг другу плывущие, как парусники, широкие, нагруженные цветами и лентами шляпы. Мама знакома со всеми дамами в городе.
Где же папа? Я ищу глазами его цилиндр. Мужчины шагают каждый особняком, с раздумчивым видом, заложив руки за спину. Иногда, как в полусне, кивают головой. Волнуются густые бороды. Женщины идут медленно. Должно быть, нелегко нести на себе снаряжение из длинного платья и огромной шляпы, украшенной сухими цветами, которые символизируют листву праздника Кущей. Да и новые туфли жмут.
Тротуар узкий. Меня то и дело задевает по лицу широкая расшитая пола чьей-нибудь накидки. Лучше сойти на мостовую, хоть больно ступать по камням, зато никто не толкает. Пока мама не втаскивает меня обратно, я успеваю постоять на окаймляющих дорогу чурбаках и приложить руку к телеграфному столбу. Он так гудит, что страшно: не унес бы и меня вместе с депешами.
– Мама, а где папа? Я его не вижу.
– Чего ты боишься, дурочка?
Я боюсь, как бы в этом неведомо куда текущем потоке женщин мы не прошли мимо дядиного дома.
– Мама, идем скорей, папа нас, наверно, ждет.
– Я тяну ее за рукав.
– Да мы уже пришли.
– Мама останавливается перед открытыми настежь воротами. Я бросаюсь во двор и сразу подбегаю к дядиному окну. Да, папа сидит за столом и уже пьет чай.
Нас встречает тетя Мейре. Статная, пышная, похожая на могучую ель. От нее пахнет сладкими духами.
У нее вытянутое веснушчатое лицо, рот с крупными зубами, маленькие, похожие на блестящие угольки, глазки.
– С праздником, Алтенька! Рада видеть вас, хвала Господу, в добром здравии! Раздевайся, Башенька!
– Слова сыплются с ее губ вперемешку с трескучим смехом.
– У тебя орехи есть?
– раздается хриплый шепот над самым моим ухом.
– Пошли скорей играть!
– возникает другой двоюродный братец.
Бомбке и Сёмке, краснолицые и круглые, похожи на два пузатых барабанчика. Карманы их набиты орехами. Они так орут, будто запихивают свои орехи мне в уши.
– Дети, тише! Дайте нам передохнуть. Что у вас за шум? Невозможно разговаривать!
– одергивает нас тетя Мейре.
Бомбке и Сёмке гримасничают и подмигивают мне у нее за спиной. Но тетя вдруг проворно поворачивается и, удерживая меня за руку, приказывает сыновьям: