Горящие огни
Шрифт:
– Давайте пройдемся по берегу. Там красиво. Не бойтесь. Места я знаю. Я живу вон там!
Я посмотрела на темный берег. Где-то там его жилье. В ночи теплится огонек. Значит, там он обитает...
Страшно хочется домой, к себе. А ноги не слушаются. Ведет он, и я иду с ним. Он не так нелеп, как мне казалось. Похоже, что со мною рядом шагает крепкий, налитый сталью, как река, мужичок.
Мы спустились с моста по высоким ступеням и словно очутились во рву. Мост повис в воздухе. Речная гладь поблескивает
Здесь он и живет? Ему и сестрам нет нужды ходить гулять на мост. Река сама приходит к ним, к самой двери.
Может, он оттого и не стоит на месте. Скользит и струится с рекою вместе.
– Пойдемте посидим вон там, на бревнах.
Он тут, на берегу, как дома, знает каждую чурку. И даже видит в темноте. Мы натыкаемся на кучу длинных и круглых поленьев. Садимся и тут же скатываемся вниз.
– Мы не упадем в воду?
Для него река - просто много воды. Он нисколько ее не боится. Вода бормочет. Я молчу. За меня говорит вода. Я бы хотела сказать, что не боюсь темной реки. И тоже люблю гулять по ночам.
Сколько раз поздно ночью стучалась, заглядывая в щелку между ставнями, в окно к подруге. Она меня узнавала. Кто же еще будет стучать в такое время! Она уже была в ночной рубашке, с распущенными косами, собиралась ложиться в постель. Мы долго болтали, пока она расчесывала волосы щеткой. И потом мне было нисколько не страшно возвращаться по темным улочкам. Я добиралась до дому одна.
А что творится у нас дома сейчас? Я так давно ушла. Уже закрылся магазин. Родители и братья ужинают за столом.
– Где же Белла?
Мама смотрит по сторонам. Проглатывает кусок и задумывается. Знала бы она, что я сижу на бревнах, в темноте, на берегу реки и даже не в компании друзей. Со мною рядом молодой человек, незнакомый. Тогда бы мамочка уже, наверное, ничего не смогла проглотить, а только укоризненно покачала бы головой. Представляю, как повлажнеют ее глаза, как она будет бранить меня, поучать.
Волна докатилась до самых моих ног. Бревно, на котором я сижу, покачнулось, и я чуть не упала.
– Что с вами? Почему вы все молчите? Или вас правильно прозвали Царевной-Тихоней?
А я-то думала, что столько ему рассказала!
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Помнишь, как-то летним вечером мы сидели у реки недалеко от моста. Вокруг все цвело.
Скамейка стояла на краю обрыва. Внизу, сонно замирая, лениво текла река.
У наших ног в волнистой траве на крутом склоне росли цветы и кусты.
Скамейка маленькая, тесная. Мы оба, склонив головы, глядели на реку.
Сидели и молчали.
К чему слова?
Мы смотрели, как опускалось прямо на нас солнце.
Солнце садилось медленно. Шар сначала долго пульсировал, набирал красноту, сгущался. Потом скользил по небосклону, разбрасывая сполохи, заставляя пламенеть
Мы глядели на закат с нашего обрыва, словно вознесенные над округой. Наш берег холмом вонзался в небо, а небо стелилось на другой, низкий. Едва скрывалось солнце, как начинался хоровод разбросанных на западе белых облачков. Они гонялись за робкими звездными искорками и отлавливали каждую. Но вскоре и сами тонули в широко раскинувшейся синей сфере. А мы все сидели, смотрели и ждали. Мы поджидали луну.
Когда же ее выпустят?
Она засияла, стоило чуть отвернуться. Внезапно прорвалась из темноты, сквозь тучи, и зажгла радужный нимб. Тут же все вокруг посветлело.
Но вот она снова спряталась, подернулась темной дымкой. И снова выглянула - сначала глазок, потом профиль - другой глаз так и пропал во тьме.
Лукавая луна жонглировала набегающими облаками и волнами реки, которая сцапала ее, как только она появилась, и все старалась запихнуть поглубже. А может, это она играла с нами? Луна ведь знала, что мы сидим тут ради нее одной.
Ночь становилась то светлее, то темнее. Говорят, каждый рождается под своей звездой... Я повернулась к тебе и неожиданно спросила:
– Скажи-ка, сколько тебе лет? Ты знаешь, когда ты родился?
Ты взглянул на меня так, будто я как раз с луны свалилась:
– Сколько мне лет? Я и сам часто задумываюсь. Отец говорил, что записал меня на два года старше, чтобы моего брата Давида не забрали в армию. Бога, мол, все равно не обманешь, а соврать чиновнику грех простительный. Лишь бы Давиду не забрили лоб.
– Когда ж ты все-таки родился?
– Хочешь, можно высчитать. Я - самый старший. Следом идет Нюта, старшая из моих сестер. Недавно мама сказала отцу за столом: "Почему ты не займешься Ханкой?
– Так у нас зовут Нюту.
– Обо всем должна думать я одна. Долго ей еще ждать? Ей же, с Божьей помощью, скоро семнадцать будет. Зайди к шадхену, ведь мимо ходишь". Если Нюте семнадцать, значит, мне не больше девятнадцати.
– А в какой день ты родился? Это известно?
– Зачем тебе все знать? Скоро состаришься.
– Почему все? Только когда ты родился.
– Кто это знает! Разве что мама. И то навряд ли: столько детей, поди упомни! Правда, когда мы с сестрами ругаемся, они кричат: "Дурак дураком! Кто в таммузе родился, тот в уме повредился".
Звезды, сбежавшиеся послушать твой рассказ, залились смехом вместе с нами.
– Знаешь, что я подумала? Ты скажешь, что я дурочка. Может быть, отец записал тебя тем годом, когда ты и в самом деле родился. Но ты страшно перепугался и понадобилось еще несколько лет, чтобы ты пришел в себя...