Горячка
Шрифт:
– Я?! Ах ты!.. – не находил слов Вадим, но по его глазам я видел, что он весьма польщен.
– Что, нечем крыть!
– Брысь отседа – хамло!
– Жеребец!
– Вон!!!
– Хорошо, хорошо… Только не забывай кабинет изнутри запирать, когда к тебе на подпись документы носят, а то вдруг что…
– Во-он!
– Пока-пока, развратник…
В эту минуту к его кабинету прибежала наш администратор Евгения, пухленькая и розовенькая, точно молочный поросёночек. Я задвигал бровями и стал отчаянно подмигивать Вадиму. Он ответил мне серией быстрых, свирепых взглядов.
– Вадим Сергеевич, Вадим Сергеевич, – затарахтела
Вадим посторонился и пропустил её в кабинет. За её спиной я быстро изобразил пантомиму, которая изображала мужчину с огромным членом, который сначала закрывает дверь на ключ, а потом набрасывается на грудастую женщину и совершает с ней ряд причудливых и совершенно нецензурных кульбитов. В конце я показал вздыбившегося коня и тихонько заржал… Вадим погрозил мне кулаком, плотоядно улыбнулся и скрылся в кабинете, притворив за собой дверь. Что там происходило, сказать не берусь, но через пару минут, Евгения, совершенно пунцовая, смущённая и окрылённая, пронеслась мимо меня с грацией молодого гиппопотама. На её огромных, пухлых, ярко размалёванных губах радостно сверкала ухмылка преступницы и блудницы…
Вечером я пил в ГУМе. С моего столика открывался чудесный вид на всю стройную и ажурную протяжённость здания. В кафе было немного душно, но там разрешалось курить, а остужал я себя ледяным белом вином, коего я попросил для себя заморозить целых три бутылки. Я исправно прикладывался к бокалу и читал уморительно смешные рассказы Чарльза Буковски. Его словам легко было верить, он точно знал, о чём говорил. В каждой капле его смеха тонко сияла грусть, было чертовски здорово чувствовать, что ты не одинок. Я допил первую бутылку и взялся за вторую. Зазвонил телефон.
– Привет.
– Привет. Узнал?
Что за манера?..
– Нет. А кто это?
– Эх ты, это же я, Валя…
– Валя! Какой же я кретин! Молодец что позвонила, ты где?
– Я-я-я, – протянула она, – ну-у-у…
– В гостях?
– Да!
– И не одна?
– Да!
– А зачем же тогда звонишь?
– Не знаю, – весело сообщила она и засмеялась. – Просто вдруг вспомнила о тебе и позвонила. Как ты?
– Славно. Живу помаленьку.
– Не женился?..
– Жду тебя!
– Так я тебе и поверила, – довольно проворковала Валя.
– А ты как, замужем?
– Почти…
– Да ладно? Правда что ль? Ну, ты молодчина! – совершенно искренне обрадовался я.
– Только никому-никому, ладно?
– Могила! И кто сей счастливчик?
Валя замялась и я, смеха ради, предположил:
– Неужели Олег!
– Да.
– Да?! – у меня челюсть отпала.
– Да. Ты только не смейся…, – но было поздно: я хохотал и ничего не мог с собой поделать.
– Ну, какой же ты! Ну, хватит! Лёша, – заражаясь моим смехом хихикала Валя. – Прекрати! Хватит! Ой, мамочки, сейчас умру, ха-ха-ха, хи-хи-хи…
Отсмеявшись, я от души поздравил Валю с таким выбором.
– А что, – говорил я, – не пьёт – раз, спортсмен – два, по девкам не бегает – три! Сплошные минусы короче…
– Он хороший…
– Четыре!
– Может… встретимся как-нибудь?
– Пять… Валя, ты чего это?
– Да это я так… ладно… Не важно… Целую тебя, пока.
Она повесила трубку. Я сделал большущий глоток вина. И смех, и грех…
Валя была старше меня на три года. Она
Олег каждый день бегал кругами по стадиону, делал гимнастику и был несколько манерным типом. У него почти не было друзей. Я изображал его движения, смех и неторопливую манеру говорить. Он был благодарным объектом для насмешек. Я придумывал про него всё новые и новые невероятные истории, где он, то боролся с пришельцами-мухоморами, которые постоянно ловили его и пытали, ставя клизмы с холодными отбросами, то он охотился на «кровожадных еното-людоедов», то попадал в страшную гей-засаду… Но чаще всего, он попросту пытался закадрить «в одном славном ковбойском баре» симпатичную девушку, говоря при этом дикие несуразности и противно похохатывая. В этих историях он выступал под именем Чак-коневод. Это были Валины любимые истории.
– Расскажи, расскажи, – говорила она, сидя на кровати и заранее повизгивая от предвкушения.
– Какую?
– Про бар, про бар! – хлопала в ладоши Валя. – И показывай тоже!
– Хорошо, крошка, – говорил я особым, с хрипотцой, голосом Чака и, похохатывая, хлопал себя по животику.
Потом, голый, я выходил в коридор и надевал что-нибудь из одежды: шарф и сапоги, шляпу и ремень или, хит сезона – лисью шубу её мамы (нараспашку) и папины шлёпанцы. Потом я заходил обратно, откляча зад, слегка подавшись грудью вперёд, с болтающимися как плети руками и утробно похохатывая.
Подойдя к «стойке бара», я просил «соорудить ему «Двойной Мужской Специальный, с говном и стельками» и просил бармена сделать его «погуще». Затем Чак садился на воображаемый табурет и потягивал «контрабандное пойло», ругал погоду и «этих несговорчивых на любовь кобылиц…» Потом появлялась Она. Причём обязательно с томиком Цветаевой ! Чак сразу начинал пускать слюни и всячески к ней клеиться, предлагая то «обкатать его старого красного жеребчике», то «пойти и как следует погарцевать», а то и попросту «перешмыгнуться по скорому». В конце концов, за девушку вступался бармен. Чак, с неподражаемым пафосом, говорил ему: «Не лез не в своё дело, малыш! Ты, может, не узнал меня, так вот, я – чемпион по постельному двоеборью, имею голубой пояс по мужеложской борьбе и у меня убийственный левый апперхуй! Понял?! Но если ты такой глупый и настырный, то мы запросто можем выйти и поговорить как самец с самцом…»
Бармен – «парень из простых», пожимал плечами, выходил и не долго думая, крепко утюжил коневода. От последнего удара Чак «пролетал» через всю комнату и падал на кровать в объятья хохочущей Вали. Занавес.
Эта пастораль длилась недолго. Почувствовав, что Валя привязывается ко мне сильнее, чем я того хотел, я просто бросил её в один день, без всяких внятных объяснений. Валя сумела не обидеться на это свинство и спустя некоторое время, мы снова стали хорошими друзьями. И вот, спустя почти пять лет, такой поворот… Я допил вторую бутылку и неудержимо хмыкнул: