Горячий осколок
Шрифт:
Пленный пригнул голову и зашагал быстрее. Рук его не было видно, они все время находились где-то перед туловищем, и, наверное, поэтому так неестественно горбилась спина.
Алексей испытывал необходимость действовать, что-то немедленно предпринять. Почему это он выставил руку с пистолетом так далеко? Глупо ведь и неграмотно. Известно даже по фильмам и романам, что преступники всегда неожиданно и ловко бьют конвоира по вытянутой руке.
Плотно прижав пистолет к боку, Алексей тут же вспомнил, что даже не спустил предохранитель
Немец, меж тем, покачиваясь, стал сходить к бревну. У самого бревна остановился. Повернулся широченной грудью, и Алексей не увидел у немца рук. Они были под шинелью. Из-под полураспахнутых пол ее выглядывали пропитанные кровью грязные бинты.
Показалось, а может, это было и на самом деле: немец укоризненно качает головой.
– Вперед, - произнес Алексей негромко.
Пленный неуверенно, боясь потерять равновесие, ступил на шаткое и скользкое бревно.
* * *
Никакого толка, конечно, от этого фрица быть не могло. Его отправили назад даже без охраны: куда такой денется!
Шоферы потешались над Якушиным. Поминали маменькино воспитание, неумелость и несообразительность и даже то, что он москвич и окончил десятилетку, Особенно ядовито хихикал Курочкин. У Якушина кровь прилила к лицу, когда подумал, что Пашка догадывался, как он, Алексей, дрожа от страха, вел беспомощного пленного по пустынному селу.
– Цыц!
– сказал лейтенант.
– Разгалделись. Все равно чего-нибудь придумаем, и "крокодил" в дело пойдет. Позарез он нам нужен, понятно? Возьмем его на буксир пока. Сляднев, цепляй!
У взводного на каждый день была своя идея. То на "ЗИСе" радиатор требовалось сменить, то приварить крюк к газику, то добыть авиационный бензин. Теперь помыслами Бутузова завладел трофейный тягач. Его надо наладить во что бы то ни стало.
2
К ночи определилась линия фронта. Немцы переправились на южный берег разлившейся в половодье степной речки, разрушили за собой мосты и заняли оборону.
Наткнувшись на сопротивление противника, наши части совершали перегруппировки, подтягивали тылы, готовились к новому броску. В прибрежных селах, рощах и балках, одетых мглистым тяжелым туманом, сосредоточивались танковые роты и батальоны, на холмистой равнине занимали огневые позиции артиллеристы....
На рассвете лейтенант Бутузов вернулся от командира бригады и разбудил дремавших в кабинах Карнаухова и Якушина.
– Работать надо, - сказал он.
– Танкистам бочки с соляркой возить. Загрузите в тылах - и к батальону, Дорога прямая. Первый раз поведу - потом сами поедете. Ясно?
– Ясно, - хриплыми спросонья голосами ответили шоферы.
– Однако ухо держите востро! можно и под обстрел попасть.
– Вполне возможно, - согласился Карнаухов.
– С того берега немец снаряды кидает. На повороте падают, где большак к речке подходит. Сляднев был, рассказывал. Угол там гнилой, болотистый. Ты, Алексей, смотри не вздумай
– Ладно.
– По машинам.
До полудня газик Якушина и карнауховский "ЗИС", груженные тяжелыми железными бочками, совершили по три ездки и все - благополучно. Опасения лейтенанта не оправдывались. И дорога была терпимая: большак лишь поверху раскис, а под жидкой грязью держался твердый, подмерзший грунт.
Когда лейтенант и Карнаухов предупреждали об опасности, то имели в виду заболоченную лощинку. С .нее уже сошел снег, обнажив сиротливо пригнувшиеся бурые кустарники и прошлогоднюю жухлую траву. По сторонам от дороги зияли глубокие воронки. В скошенных на конус яминах еще не успела скопиться вода.
Минуя "гнилой угол" в первый раз, Алексей невольно притормозил машину: словно магнитом, притягивали следы недавнего обстрела. Еще не доводилось встречать такие свежие воронки. В этом месте, находящемся под прицелом вражеских орудий, ощущалась скрытая угроза. Воображение услужливо нарисовало картину яростных разрывов, столбы огня и дыма, ошметки взлетающей в воздух земли, свист осколков. Возможно ведь и прямое попадание в машину, и тогда... В самую большую воронку, что у края дороги, легко войдет вся кабина "газика".
Возвращаясь, заставил себя не смотреть на воронки, не думать о немецком артналете. Потом спокойнее и увереннее проезжал "гнилой угол", поглощенный дорогой, выбирая колею помельче.
Обстрел прихватил на четвертом рейсе.
Перед глазами сверкнуло пламя, и из него полезли черно-серые клубы дыма. Еще не долетел прерывистый грохот, как что-то быстрое суетливо вжикнуло у самого уха и клюнуло заднюю стенку кабины.
Рывком нажав на педаль, Якушин погнал машину дальше, но вскоре обернулся: что же там, за спиной?
В обшивке кабины, над сиденьем, как пиявка, торчал осколок снаряда. Алексей ухватил торчащую ребристую головку и отдернул пальцы: осколок был горячим.
Проехав еще метров двести, снова обернулся и с усилием выдернул зазубренную полоску стали величиной с мизинец. В стенке кабины, в нескольких сантиметрах от виска Алексея, образовалась пробоина.
Сидел бы чуть левее - и крышка!
Зажав в ладони осколок, Якушин продолжал вести машину.
За крутым бугром, укрывшись от обстрела, стоял карнауховский "ЗИС". Каллистрат вышел из него и с улыбкой глядел на Якушина.
– Выскочил, стало быть, вот и ладно. А то я переживал: с тобой рядом бабахнуло. Как там, думаю, мой Алеша-москвич? Не поцарапало?
– Н-нет, - бодрясь, ответил Якушин.
– Вон, погляди, куда стукнуло...
– Да, стекло пробило. Жалость-то какая, взводный подосадует: добывать ему придется.
– Да ты взгляни - осколок попал.
Карнаухов забрался в кабину, ощупал пробоину, взял осколок, взвесил на ладони.
– А ведь твой был, Алеша... Испугался?
– Нет... То есть не сразу...