Горячие ветры
Шрифт:
Потом быстро оделась и сказала матери:
– Я скоро вернусь.
Сложенные листы со схемами она спрятала в валенок под стельку.
Минут через сорок она вернулась весёлая и довольная.
Мать не спрашивала у Любы, куда она ходила и зачем. Она поняла, что этого ей лучше не знать.
Через три дня прилетели бомбардировщики с красными звёздами на крыльях и начали скидывать бомбы на край леса, где велось строительство. После бомбежки, спустя некоторое время, пятеро немцев принесли гауптмана;
Валентина Никаноровна и Люба поочередно ухаживали за Фридрихом Паульсеном, а в коридоре неотлучно находился и спал на полу немецкий солдат.
Два раза в день из Крюково привозили доктора, потому что Фридрих Паульсен категорически отказался лечиться в госпитале. Доктор внимательно осматривал больного и каждый раз всё более оптимистично говорил:
– Зер гут! Зер гут!
Действительно, дело шло на поправку.
Хотя гауптман и болел, но время от времени приходил в себя и требовал продолжения стройки. Немецкий солдат убегал передавать его приказания, а потом возвращался обратно.
25 ноября вечером раздался звонок. Валентина Никаноровна опрометью бросилась в горницу. По комнате прохаживался гауптман, и его молчание было зловещим. Он спросил:
– Люба и ты ни с кем не общаетесь?
Трясясь от страха, Валентина Никаноровна упала перед ним на колени и испуганно зашептала:
– Нет, нет! Мы ни с кем не общаемся! Дом, скотина во дворе – вот наши маршруты.
Видя такую покорность, немец слегка смягчился, но проговорился:
– Мои солдаты видели человеческие следы невдалеке от вашего дома. Он стоит на отшибе. Не приходили ли сюда партизаны?
Валентина Никаноровна заохала:
– Да разве ж такое может быть? Какие партизаны! Мы никому не нужны и нам никто не нужен!
Но немец оставался задумчивым. Неожиданно он взял шнурок и дернул два раза, требуя Любу. Девушка пришла без промедления.
– Люба! Ты можешь подтвердить слова матери?
– Какие? – удивилась Люба.
– Как проходили твои дни, когда я был занят на стройке или болел?
Люба ответила слово в слово, как раньше говорила мать.
Немец сел на стул. Опять помолчал.
Люба подошла к нему, прижала его голову к своей груди и поцеловала в щеку:
– Фридрих! Милый мой! Я так рада, что ты выздоровел! Не мучь себя напрасными подозрениями, эта бомбежка не смогла отобрать тебя у меня. Осталось пятнадцать дней до того момента, когда я полностью растворюсь в твоих объятьях.
Фридрих улыбнулся и пригласил всех на кухню ужинать.
Он принёс бутылку шнапса, но Люба решительно убрала её со стола и отнесла обратно в горницу. Гауптман опешил:
– Ты что себе позволяешь, Люба!
Но Люба не испугалась:
– Больным после контузии пить нельзя. А будешь спорить, я разобью бутылку!
Гауптман
– Валентина Никаноровна! Впервые я слышу слова участия с того момента, как мы пересекли большевистскую границу и вступили в советскую Россию! Я очень ценю это. А Люба стала уже настоящей хозяйкой. Как сообщали мои солдаты, объект почти не пострадал, так как был хорошо замаскирован. Завтра я снова выхожу на работу, и к 1 декабря мы его закончим. А потом начнутся боевые дежурства.
Валентина Никаноровна вроде бы по простоте душевной спросила:
– А что вы там такое строите? Овощехранилище?
Гауптман рассмеялся её глупости:
– Я, выпускник Берлинского университета, разве могу строить какое-то овощехранилище? Я руковожу строительством долговременного огневого сооружения. Это будет настоящая твердыня, которая на три километра не позволит никому наступать на деревню Жилино.
Преданно глядя ему в глаза, Валентина Никаноровна и Люба восхищённо закивали головами.
Немец потерял осторожность и начал рассказывать, как они обманут глупых русских: некоторые бойницы этого сооружения на самом деле являются ложными, но стрельба организована таким образом, что всё находится под наблюдением.
Он потребовал, чтобы Люба подошла к нему, и поцеловал её в голову.
Валентина Никаноровна заохала, а Люба разыграла смущение.
Фридрих Паульсен встал и сказал, что пойдёт спать.
Минут через десять Валентина Никаноровна подошла к дверям, чтобы взять сапоги и пойти мыть их. Её встревожило то, что Фридрих храпел как-то ненатурально.
Прямо с сапогом в руке, она прошла в спаленку к Любе, которая было начала одеваться, и помахала сапогом, что означало: разденься, ляг спать, никуда не вздумай уходить!
Люба всё поняла и уже через минуту лежала в кровати.
Валентина Никаноровна помыла и почистила сапоги и поставила их у дверей горницы.
Вдруг дверь бесшумно открылась, и она увидела одетого в форму немца. Фридрих Паульсен держал в руке пистолет и показал ей следовать впереди него.
– Где твоя дочь? – сдавленным шепотом спросил Фридрих Паульсен.
Валентина Никаноровна молча показала на дверь спальни. Немец недоверчиво посмотрел на неё и глазами приказал открыть дверь. Валентина Никаноровна подчинилась.
Люба лежала в кровати и спала.
Немец разочарованно вздохнул, повернулся и на цыпочках пошёл к себе в комнату. Валентина Никаноровна поняла, что он в чём-то подозревает Любу.
Даже мать не знала того, что после победы на олимпиаде по немецкому языку с Любой разговаривал один из организаторов олимпиады, как он представился. Он предложил Любе пройти специальные ускоренные разведывательно-диверсионные курсы.