Горячее сердце
Шрифт:
Все же каким-то неведомым чутьем сообразил — на столе секретный приказ. Да и не чутьем, пожалуй. Общаясь с немцами, он уже понимал некоторые слова и фразы. Часто слышал от военных слово «бефель» — приказ, постоянно на их языке звучало и слово «гехайм» — тайный, секретный: гехаймфельдполицай — тайная полевая полиция, гехаймштаатсполицай — гестапо — тайная государственная полиция. А слова «оператион» и «партизанен» вообще читались, как русские. Сомнений не оставалось — на глаза Никите попался секретный приказ, как он понял, о проведении какой-то операции против
Хватило у мальчишки благоразумия не сделать этого, сообразил, что исчезнувший вместе с истопником важный приказ отменят, и его безрассудный поступок ничего полезного не принесет. Решил просто полистать, запомнить что-то. Нет, не под силу было и это. И вдруг… «Parole», «November»… Да это не только отличнику пятого класса Никите Ланскому, но и дураку понятно. Прочитал раз, второй… Знакомые и незнакомые названия городов на каждый день ноября. Несколько раз прочитанное нервно обостренная память схватила едва не на всю жизнь.
Спрятавшись на конюшне, переписал запомнившийся текст на бумажку. Какой ценности оказалась эта бумажка, он определил по поведению дяди Адама, едва не смявшего парня в своих объятиях.
Недели три спустя, в разгар крупнейшей операции гитлеровцев по блокаде «бандитской республики Россоны», как называли немцы партизанскую зону, Никиту вновь привлекли документы на штабном столе. Увлекшись, он, уже поднаторевший в немецком, стал разбирать их содержание. На этом и попался. Его не передавали ни в какие следственные органы — вышло бы боком самим саперам. За беспечность гестапо и их не погладило бы по головке. Допытываясь, для кого он такой любопытный, саперы расправлялись с Никитой самолично.
Тело выбросили в овраг. Истязатели считали, что до смерти забили мальчишку. Но Никита Ланской пришел в себя, чудом дополз до дома.
Чекистами Витебска установлено: был подпольщик Кульчитский, был и «Беркут» — Андрей Иванович Рыжков, тоже подпольщик. Можно себе представить, как вел себя на допросе четырнадцатилетний мальчик, если эти люди и после происшедшего с Никитой Ланским оставались на свободе, продолжали работу в подполье. Погибли они в конце войны, уже будучи в рядах Красной Армии.
Кто теперь подтвердит рассказ Никиты Федоровича Ланского? Ведь мальчишку немцы могли изуродовать и просто за кражу, допустим, буханки хлеба…
— Нет живых свидетелей, — сказал подполковник Шиленко, — но вот какая штука, дорогой Александр Григорьевич. Ланской и сейчас называет пароли из немецкого секретного приказа, которые якобы запомнил четырнадцатилетним пацаном. Называет в том порядке, в каком они были в приказе — по числам ноября 1943 года. Вот он, этот приказ, — подполковник Шиленко пододвинул Ковалеву раскрытую папку, принесенную молодым следователем. Это был оперативный приказ от 20 октября 1943 года на проведение крупнейшей операции против партизан под кодовым названием «Генрих». — Смотри, Александр Григорьевич.
Ковалев смотрел, читал, листал и снова читал… Знакомое оформление архивных трофейных документов: страница
— Кто такой Вильке? — спросил Ковалев.
— Командир первого строительного саперного батальона тыла группы армий «Центр». Батальон дислоцировался в Полоцке.
Ковалев читал:
«Для проведения операции назначаются… 1-я команда СД, 13-й батальон СС, специальный батальон СС Дирлевангера, 57-й полицейский батальон, 7-й казачий полк, 3-я команда особого назначения, 1-й строительный саперный батальон фон Вильке…»
Наконец то, на что обращал внимание Ковалева начальник следственного отдела подполковник Шиленко:
«Пароли: 1 ноября — Кюстрин, 2 ноября — Рюген, 3 ноября — Бамберг, 4 ноября — Айслебен, 5 ноября — Париж, 6 ноября… 29 ноября… 30 ноября…»
— Об этих паролях говорил Ланской? — спросил Ковалев.
— Не все точно, конечно. Столько лет прошло… Эти, — заглянул в приказ… — Штальзунд, Людейшайд, Мюльхайм… Иди-ко удержи в памяти. Называл искаженно. Но называл! Вот и подумай, дорогой Александр Григорьевич: где, при каких обстоятельствах мог видеть этот приказ Никита Ланской? Штабная документация гитлеровского саперного батальона перешла, как говорится, из рук в руки — от немцев в нашу контрразведку. К тому же калека Ланской до шестнадцати лет не поднимался с постели, потом год учился ходить самостоятельно.
— Остается только безоговорочно поверить рассказу Никиты Федоровича.
— Я уже поверил.
— Но ваша вера, Владимир Панкратьевич, не документ для получения пенсии.
— Будем думать. Будем искать тех, с кем держал связь подпольщик Кульчитский. В обкоме посоветуюсь. Не оставим парня в беде, не придется больше просить подаяния.
— И это было?! — воскликнул Ковалев, с ужасом представляя изломанную фашистами руку Ланского, протянутую за нищенской копеечкой.
— Не раз снимали с поезда. Песенку жалостливую разучил.
— Какого же черта он до сих пор молчал о себе?! — возмущался Ковалев.
— Не молчал. Но знаешь ведь, какие есть в канцеляриях люди. Да и винить не всех можно. В герои порой и подлецы лезут. В собесах и с такими сталкиваются. А у Ланского один свидетель, и тот — мертв.
Позвонил Матусевич. Действительно, он приглашал Ковалева посетить «мадам Пудетскую». Ни мужа, ни детей дома нет. Хорошая возможность поговорить с глазу на глаз.
Пудетская… Вот она и без свидетелей в герои рвется… Теперь Ковалев никак не мог отказаться от встречи с благополучной, будь она неладна, Натальюшкой. Да и Шиленко посоветовал:
— Сходи. Попроси у Пудетской ее девичий альбом. Будет артачиться, намекни: в нижнем ящике комода в цветастый платочек завязан. Может, не там теперь, но подействует. Мы занимались окружением Брандта из местных жителей, Мидюшко нас не интересовал, поэтому не буду утверждать, но, насколько помнится, какие-то его следы есть в альбоме.