Горячее сердце

Наумов Г. К.

— Вы как в другой державе! — удивился Федор.

— В державе той же, а кроме военного порядка еще и хозяйскую линию крепко держим, — не без гордости сообщил старшина.

— Это как же?

— А так: и службу несем, и поработать любим. У нас и огород свой и даже живность имеется.

— А служба не страдает?

— Служба — прежде всего, — стал строже старшина. — Утром все на зарядку, занятия по боевому оружию, политинформация, конечно. Все — по распорядку. Раз в месяц библиотекарь в часть, в Свердловск, ездит книжки менять. Радио есть. В кино, правда, редко бывают,

потому что в Яшминский надо ходить.

— Вы сами-то давно здесь? — спросил Федор старшину.

— С осени прошлой. Сразу после госпиталя.

— Были на фронте?

— Два дня, — несколько смутился старшина. — Под Смоленском. Вот, — он показал левую ладонь, — видите, пальцы не сжимаются, котелок удержать не могу… И ранение-то пустяковое, в мякоть, и не почувствовал сначала. Да и заросло моментально, а вот пальцы не отошли.

— В каких войсках пришлось?

— В наших. НКВД.

…Еще сидели за столом, когда появились Бадьин и Вершков. Их сразу усадили за стол, подали еду. Виталий приступил к еде и рассказу одновременно.

— Понаслушались всякого, — начал он. — Эта Вахромеева такой теткой оказалась… во! — он показал большой палец.

— Я вам не мешаю? — спросил старшина.

— Нет, нет, — ответил ему Федор, ожидая продолжения рассказа Бадьина.

— Все началось еще дорогой, когда туда шли. Ну, объяснили ей сначала, что надо узнать про одного мужичка из Яшминского: кто он? А потом Даниил Андреевич спросил ее, кого она знает из приятелей Степанова в Яшминском?

— В Яшминском не знаю, — отвечает, — а вот в Хомутовке есть, Чалышев Александр Андреевич. Еще до войны сдружились, года за два, когда тот в Хомутовку приехал. И по сей день не забывают друг друга.

— Ну, и разговорились, — продолжал Виталий. — Откуда приехал Чалышев, она не знает. Работать стал грузоотправителем на участке углежогов. Когда началась война, его мобилизовали, но осенью он вернулся, говорили, что из госпиталя.

— Так оно, наверное, и есть, — сказала Вахромеева, — потому как сама видела его в то время с палочкой, прихрамывал он.

— По словам Вахромеевой, у этого Чалышева полно знакомых во всех ближних поселках, — говорил Виталий. — Всех и не знает.

— Вы про Степанова расскажите, — подсказал Даниил Андреевич.

— А про Степанова еще сказала, что он как-то приходил к Чалышеву не один, а с двумя незнакомыми молодыми мужиками.

— Когда это было?

— В том-то и дело, что она сама не видела этого, а слышала от матери, которая живет как раз по соседству с Чалышевым.

— Слушай, Виталий, я ничего не могу понять, — остановил его Федор. — Вахромеева говорит про каких-то незнакомых, которых сама не видела. А при чем тут ее мать?

— Погоди… Я и сам сначала ничего не понял. А теперь давай по порядку. Разговор-то зашел о том, что у Степанова есть давний приятель в Хомутовке — Чалышев. Это — раз. Потом Вахромеева сказала, что у него вообще много приятелей, даже таких, которых и местные не знают. И Степанов тоже приходил к нему с двумя незнакомыми. Это — два. А сказала ей об этом мать…

— Ну и что? — Федор все равно еще ничего не понял.

— Все

дело в том, что Степанов с ними приходил не просто так, а приводил их в баню к Чалышеву.

— Так! — Федору стало смешно.

— Нет, ты не улыбайся, — обиделся Виталий. — Вот тогда мать Вахромеевой и спросила Степанова, кого это он в баню привел? А он ей ответил, что это рабочие с их разъезда, с Дедово, значит. Понял?

— Нет.

— Сейчас поймешь… Когда Вахромеева пришла к матери дня через два-три, та и спросила, что это за мужики молодые поступили к ним на работу? Вроде всех ваших знаю, сказала, а этих впервой вижу. Вахромеева удивилась, потому что никаких новых людей на Дедово не работало. Она даже сказала тогда матери, что та напутала… Мать, конечно, обиделась, давай доказывать: говорит, спросила тогда еще Степанова, почему это ему понадобилось вести людей за восемь километров в Хомутовку, если на Дедово своя баня есть? А тот ответил, что у них баня не работает… В общем, наврал ей, — подытожил Виталии. И, увидев, что Федор опять хочет перебить его, остановил торопливым жестом. — Я-то почему тебе это рассказал? Потому что сам сразу подумал про шалаш. Там же два лежака было, помнишь? А может, Степанов и приводил в баню тех, кто скрывается в лесу?

Федор, конечно, сразу понял, к чему вел Бадьин, но все-таки сказал:

— Ну и накрутил!..

— Ничего не накрутил.

— А еще что ты узнал?

— Я стал спрашивать Вахромееву, кого из приятелей Чалышева она знает еще. Она назвала только двух: один с Угольного — Исаев, жигарем там работает; другой из их же Хомутовки — Махов. Оба — из сосланных.

— Ну и компания! — подивился Федор.

— Это еще не все, — улыбнулся Виталий.

— Давай, давай…

— Сейчас про Яшминское пойдет. Подошли мы к поселку с той же стороны, откуда я утром заходил. Показал я Даниилу Андреевичу и Вахромеевой тот дом… — Он вдруг прервался и сказал: — А дальше пусть Даниил Андреевич рассказывает: он с Вахромеевой к ее сестре ходил. Я-то на полянке возле леса валялся…

— Понятно, — улыбнулся Федор и обратился к Вершкову: — Ну что ж, докладывайте, Даниил Андреевич.

— У меня доклад будет короткий, — сказал Вершков. — Мужик тот, Некрасов Иван Александрович, работает лесником. В Яшминское выслан в тридцать первом году, с той поры и держится на одном месте. Когда началась война, забирали в армию, а нынче весной пришел обратно, по ранению, говорят… Сестра Вахромеевой знает, что он с нашим Степановым и раньше был знаком, нынче тоже видела их вместе несколько раз. Вот и все.

— Нет, не все, — вмешался Бадьин. — А про Чалышева? Расскажите.

— Да, забыл… — снова начал Вершков. — Марья-то Вахромеева перед уходом вдруг и спросила сестру-то:

— Ты Чалышева нашего хомутовского знаешь?

— Как не знать? — ответила та. — Он к Некрасову, почитай, чаще всех ходит.

— Вот! — сразу подхватил Бадьин. — Теперь смотри, что получается: Степанов получает записку про шалаш. Он же к Чалышеву в баню водит каких-то незнакомых. А Некрасов, который приятельствует с Чалышевым, тоже вьется возле шалаша. Что бы это означало?