Горы поют

Гончар Олесь

Вдруг сержанта больно стукнуло в ногу, ниже колена. И сразу же на виноградниках послышался легкий выстрел. Ударил и замер. Сгоряча Лошаков проехал несколько метров, но заметил, что из пробитого голенища сочится кровь. Бросил машину, снял автомат, выпрямился, превозмогая боль. Не видно никого. Разогретая, вялая тишина, знойный воздух, таинственная клубящаяся зелень бескрайных виноградников. И вдруг опять выстрел. Пуля тонко просвистела у самого уха. Лошаков инстинктивно пригнулся, тяжело выругался: успел заметить, как неподалеку, за кустом,

взвился дымок. Старательно прицелившись, Лошаков с колена послал в этом направлении короткую автоматную очередь.

Одним из первых услышал выстрелы лейтенант. Его натренированный слух все время был как бы настроен на такие звуки.

— Внимание!

Вечирко решительно взмахнул рукой — и музыка стихла.

Зловещая тень пробежала по лицам ошеломленных участников карнавала. Все остановились, примолкли. Кто стреляет? Почему?

Лейтенант и Лукич, очутившись сразу впереди других, стояли некоторое время, прислушиваясь, сурово осматривая местность. Илонка замерла на бочке с кружкой в руках, не осмеливаясь в эту минуту надоедать разговорами своим комендантам: такие они стали сразу серьезные, сосредоточенные, неприступные.

Напряжение нарастало. Женщины растерянно перешептывались. Гневно гудели мужчины. Даже те, кто был уже достаточно навеселе, сразу протрезвились. Каждый хотел знать, кто стреляет на виноградниках.

Кому наш праздник — не праздник?

Лейтенант и Лукич, о чем-то совещаясь на ходу, быстро пошли вперед. Вслед за ними двинулась и вся толпа. Но это был уже не карнавал… Это двигался раздраженный, полный глухого гнева отряд, настороженно, злобно оглядывающийся вокруг.

На бочке не осталось никого. Лошади шли сами за толпой. Пустые кружки не в лад позванивали на возу. Девочки-виночерпии рассыпались среди взрослых, забыв о своих веселых обязанностях.

Погодите, что это?..

Илонка похолодела: она увидела посреди дороги опрокинутый набок велосипед Лошакова. Взмахнула ручонками, закричала не своим голосом:

— Лошаков убит!

А он между тем, услышав близкий шум, поднялся над виноградными кустами, живой, вспотевший, весь покрытый дорожной пылью, и сделал лейтенанту знак рукой.

Через минуту все были около него. Окружили сержанта тесным кольцом, взволнованно оглядывали, расспрашивали. Илонка стояла, не чуя под собой земли, ошеломленная необычным видом сержанта. Простреленный, окровавленный сапог, наспех перетянутая ремнем нога, покрытая пылью городская конфетка, торчащая из кармана сержанта, — все это было для нее страшным, таинственным, необъяснимым.

В нескольких словах Лошаков доложил лейтенанту, что произошло.

Грозный гул прокатился по толпе, пронзил Илонку насквозь. Она вдруг ощутила, как растет в ней бурная, новая, незнакомая сила. Преступник здесь! Где-то здесь под кустами гадюкой ползет неизвестный бандит, может, как раз один из тех мерзавцев, что хотят войны!.. Значит, слухи, ходившие по селу, сейчас неожиданно оправдались, превратились в близкую,

ощутимую всеми опасность. Илонка в отчаянии стиснула кулачки:

— Скорее искать его, уничтожить, убить!

Люди гудели, рвались в бой. Тяжело дыша, выдергивали из земли увесистые колья, по которым вился виноград. Кто-то уже размахивал вырванной из повозки оглоблей, в чьих-то руках блеснул садовый нож.

— Спокойно, — сказал лейтенант, внимательно осматривая под густыми кустами место, где, видимо, еще совсем недавно лежал бандит.

— Отсюда он стрелял, — уверенно объяснял сержант. — Но пока я сюда добрался, здесь уже никого не было. Отполз…

След шел под кустами, уходил на запад.

Надо было действовать. У предусмотрительного Лукича нашелся в кармане индивидуальный пакет. Взяв его, Бежика и несколько молодых женщин принялись делать Лошакову перевязку. Остальных присутствующих лейтенант быстро разбил, на группы, назначил старших и, разъяснив задачу, разослал в разные концы виноградников. Надо было успеть поймать его до темноты: скоро вечер.

«Если не успеем, то темнота его спасет», — услышала Илонка чьи-то слова.

Возле бочки с вином не осталось никого. Каждый в этот час хотел быть в строю.

Раскинувшись несколькими потоками, заходя издалека, люди постепенно со всех концов окружали плантации. Шли, прочесывая каждый куст, где мог притаиться преступник. Кто он? Каким ветром занесло его в эти края? С какой целью он стрелял в сержанта? Никто этого не знал. Люди знали одно: стрелять в советского сержанта мог только фашист, военный преступник, поджигатель войны. Они беспокоились за свое собственное будущее. У каждого перед глазами проплывали еще не стершиеся в памяти кровавые ужасы войны, заслонив собой радость нарушенного праздника, разжигая ненависть к виновнику тревоги, вызывая у каждого жгучее желание расправы.

Шли, как на зверя, который долго вредил. С кольями в руках, с воинственным возбуждением во взглядах. Мужчины и женщины, парни и девчата. Все теснее и теснее смыкались отдельные людские потоки…

Лейтенант Вечирко вместе с Лукичом, Штефаном и несколькими крестьянами двигался по основному следу, который оставил за собой отползающий враг. Видимо, он был ранен: то и дело кто-нибудь замечал на земле пятна свежей крови.

Илонка держалась рядом с отцом. Она нетерпеливо дергала его за руку, тянула вперед:

— Если не успеем, темнота его спасет.

В самом деле, скоро вечер, а виноградники велики, раскинулись на десятки гектаров. Двигаться приходится медленно, осторожно: каждую минуту можно ждать выстрела. Да еще, как на грех, кусты пошли высокие, густые — сквозь них далеко не увидишь.

— Папа, возьми меня на руки, я буду смотреть…

— Он тебя застрелит: ты в белом…

— Но ведь он удерет! И тогда опять придет война…

Штефан некоторое время раздумывает над словами дочери. Как бы в забытьи нежно гладит ее красивую головку.