Городские легенды
Шрифт:
Венди скорчила гримаску:
– Что-то не хочется.
– Дело твое, – ответил чародей. Пожал плечами, закинул шерстинку в рот и стал с явным наслаждением жевать.
«Так, приехали, – подумала Венди. – Только сумасшедшего мне и не хватало».
– А как по-твоему, из чего делают пряники? – поинтересовался волшебник.
– Какие, настоящие или собак?
– Да нет, настоящие.
Венди пожала плечами:
– Не знаю. Из какой-нибудь муки особой, наверное.
– А вот и нет. Нужно взять собаку такую, как мой Пряник, к примеру, подстричь ее и смолоть шерсть в порошок, мелкий-мелкий.
Венди с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Пора уже и честь знать, мелькнуло у нее в голове. Давно пора. В конце концов, свое дело она сделала, удостоверилась, что с ним все в порядке, хуже ему, кажется, не стало…
– Эй! – возмутилась она, когда он взял ее тетрадь и принялся бесцеремонно переворачивать листок за листком. – Это мое.
Он спокойно отвел в сторону руку, которую она протянула к тетради, и продолжал как ни в чем не бывало читать.
– Стихи, – сказал он. – И очень даже неплохие.
– Пожалуйста…
– Что-нибудь напечатали?
Венди опустила руку и со вздохом откинулась на спинку скамьи.
– Два сборника, – ответила она, потом добавила: – И еще в журналы кое-что продала.
Правда, мысленно поправила она себя, слово «продала» здесь не слишком уместно, если учесть, что журналы расплатились экземплярами. Да и те два сборника, которые сейчас в печати, публикует «Истстритпресс», маленькое местное издательство, а значит, ее стихи можно будет найти только в книжных магазинах Ньюфорда, и больше нигде в мире.
– Романтизм, но с существенной долей оптимизма, – заметил чародей, спокойно перелистывая ее тетрадь, полную огрехов, неоконченных набросков и черновиков. – Никакой «бури и натиска», как у ранних романтиков, скорее похоже на Йейтса с его «кельтскими сумерками» или даже на Честертона. Как это у него там, «овип», кажется? Это когда он говорит о том, какими странными могут показаться привычные вещи, стоит посмотреть на них с непривычной стороны.
Венди не поверила своим ушам. Кто он такой? Профессор английской словесности, забросивший свою кафедру и живущий подаянием, подобно философам древности? «Дикость какая, – подумала она, – сижу тут на скамье в парке и слушаю его рассуждения».
Волшебник повернулся и одарил ее чарующей улыбкой.
– Но ведь в этом и есть наша единственная надежда, правда? В воображении, которое рвется за пределы настоящего не столько ради того, чтобы постичь смысл окружающего нас мира, сколько для того, чтобы просто его увидеть, ведь так?
– Я… не знаю даже, что и сказать, – ответила Венди.
Пряник уснул у чародея на коленях. Тот закрыл тетрадь, его глаза, невероятно синие и яркие в тени полей причудливой старой шляпы, долго и пристально смотрели на Венди.
– Джон хочет тебе что-то показать, – сказал он.
Венди моргнула.
– Джон? – переспросила она, оглядываясь по сторонам.
Чародей постучал себя по груди пальцем:
– Джон Уиндл – так зовут меня те, кому известно мое имя.
– А-а.
Легкость, с которой он переходил от речи образованного человека к простым, даже простоватым выражениям, включая упоминание о себе в
– И что же это такое? – осторожно спросила она.
– Это здесь недалеко.
Венди взглянула на часы. Было около двух, ее смена начнется в четыре, так что времени у нее предостаточно. Однако она не могла избавиться от чувства, что, каким бы интересным человеком ни казался новый знакомый, лучше бы ей не связываться с ним впредь. Во всем, что он говорил, полнейшая бессмыслица противоречиво мешалась с глубоким смыслом, и это ужасно ее смущало.
Не то чтобы она считала его опасным типом. Просто, пока он говорил, ей все время казалось, будто она идет по болоту, где сделай один неверный шаг – и сгинешь в трясине на веки вечные. И хотя они были едва знакомы, она не сомневалась, что любой разговор с ним чреват неверными шагами.
– Мне очень жаль, – сказала она, – но у меня совсем нет времени.
– По-моему, ты – единственная из всех людей, кто сможет это что-то если не понять, то по крайней мере оценить.
– Все это, конечно, ужасно интересно, хотя я и не знаю, о чем идет речь, только…
– Ну так пошли, – заявил он.
Он отдал ей тетрадь и встал, бесцеремонно стряхнув с колен Пряника, который, приземлившись на все четыре лапы, возмущенно вякнул. Чародей сгреб песика в охапку, сунул в плетеную корзинку, которая болталась на руле, вывел велосипед из-за скамейки и остановился, поджидая Венди.
Девушка открыла было рот, чтобы возразить, но только пожала плечами. Почему бы и нет, в конце концов? Вид у него и в самом деле нисколько не опасный, надо только все время оставаться на людях.
Она запихнула тетрадку в рюкзак и зашагала за чародеем на юг по дорожке, которая вывела их из парка на лужайку перед зданием городского комитета, откуда плавно нырнула в другой парк, вокруг университета Батлера. Венди хотела было поинтересоваться, как его нога, ведь раньше он прихрамывал, однако теперь он шагал легко и упруго, как молодой, и она решила не спрашивать – видимо, падение с велосипеда ему нисколько не повредило.
Они ступили на территорию университета, где свернули с тропы и пошли к библиотеке имени Г. Смизерса прямиком через газон, лавируя между кучками студентов, которые сидели на траве и занимались чем угодно, только не учебой. Поравнявшись с библиотекой, они обогнули ее поросшую плющом стену и оказались за зданием. Там чародей остановился.
– Смотри, – сказал он и сделал рукой жест, охватывающий все пространство позади библиотеки. – Что ты тут видишь?
Перед ними лежала широкая полоса земли, за которой вставали университетские корпуса. Венди, которая и сама здесь училась, сразу их узнала: студенческий центр, факультет естественных наук и общежитие, правда какое именно, она забыла. Их громоздкие, не похожие друг на друга силуэты замыкали пейзаж, над которым, судя по всему, кто-то основательно потрудился. От сирени и боярышника не осталось и воспоминаний, вместо кустов и травы отовсюду торчала жесткая щетина газонного покрытия, комья сырой земли валялись там, где еще совсем недавно росли деревья, а посреди всего этого красовался огромный пень.