Город
Шрифт:
Его тело было окровавлено. Была ли это лишь кровь животного, или на его теле были собственные раны, сказать было довольно сложно, так как густая корка потемневшей и загустевшей крови, широкими мазками исчерчивающая его плоть, скрывала от Филиппа достоверный ответ.
Незнакомец имел какой-то нездоровый возбуждённый вид, словно был одержим какой-то навязчивой маниакальной идеей.
Он весь был устремлён прямо на него, Филиппа.
Едва касаясь босыми ступнями поверхности грунтовой дорожки, будто порхая над ней, он не бежал — летел.
Неожиданно, совсем рядом с ним раздался незнакомый
Только тут Филипп вспомнил о том, что рядом с ним находится его пёс и этот немыслимый животный рык издал именно он. Однако сейчас даже он, его хозяин, не смог бы узнать в этом жутком оскалившемся диком звере, в одно мгновение сбросившем с себя все те бесчисленные тысячи лет одомашнивания, обычно миролюбивое и безобидное существо, его Дружка. На своем веку Филипп не смог бы припомнить и одного раза, когда его пёс, даже в шутку, играя со своим хозяином, издал бы что-то напоминающее рычание, и тем ужаснее в данный момент для него было наблюдать столько открытой враждебности по отношению к незнакомцу.
Его пасть ощерилась в жутком оскале, обнажив белые ровные клыки. Шерсть на загривке его собаки встала дыбом. Мышцы немыслимо напряглись, и теперь всё его тело представляло собою туго скрученную пружину, готовую в любое мгновение стремительно распрямится.
Теперь для Филиппа стало очевидно хотя бы то, что незнакомец не понравился не только ему одному. Пес тоже почувствовал опасность — прямую угрозу и Филипп справедливо посчитал, что восприятие Дружка, основанное не на разуме, который зачастую бывает просто слеп, а на примитивном зверином чутье, древнейшем инстинкте самосохранения, стоит того, чтобы отнестись к нему даже более серьёзно, чем к своему собственному.
Вновь переместив испуганный взгляд на мужчину, которого отделяли от него лишь считанные шаги, Филипп затаил дыхание, ожидая страшной развязки.
Когда это расстояние сократилось до трёх метров, окровавленный мужчина легко, словно отрицая законы всемирного тяготения, взмыл в воздух, намереваясь сверху обрушиться на потрясённого Филиппа.
Не в силах бороться за свою жалкую жизнь, не в состоянии даже пошевелить пальцем, не говоря уже о том, чтобы сломя голову броситься бежать прочь от смертельной опасности, Филипп, скованный ужасом, словно кролик, загипнотизированный удавом, бессильно повалился на спину.
Скорее всего, он столь же беспомощно продолжал бы наблюдать за происходящим, как незнакомец погребает собой его парализованное ужасом тело, и далее всё остальное, вплоть до того момента, когда из его груди тихо выйдет последний вздох, но в этот миг краем глаза он уловил какое-то движение.
Тело незнакомца, стремительно взмывшее в воздух, столкнулось с телом его пса, столь же внезапно взвившееся с земли наперерез, вследствие чего траектория полёта мужчины была отклонена и оба существа рухнули на выгоревшую траву справа от Филиппа. Но ещё до того упасть на землю эти два тела успели переплестись в яростной борьбе.
В бешеном клубке из когтей и клыков, ногтей и зубов катавшемся в придорожной траве, Филипп видел лишь двух диких животных столкнувшихся в смертельной битве, выйти из которой суждено было лишь одному.
Ему было больно глядеть на то, что сейчас
Если бы не собственные глаза Филипп никогда не поверил в то, что человеческая плоть способна вынести такое испытание. Кожа лоскутами свисала с его тела. Обнаженные мышечные волокна все в придорожной пыли с налипшими на плоть травинками. И ни капли крови, хотя она должна хлестать как водопроводного крана. Создавалось такое ощущение, что плоть эта не настоящая, лишь её имитация без боли, крови, без уязвимости.
И в том, что его, окровавленный изувеченный в жестокой борьбе, пёс начал понемногу сдавать, не было ничего непредсказуемого.
Время шло, а он просто продолжал смотреть на то как Дружок выбиваясь из сил, сдерживал натиск незнакомца и Филипп был уверен, что он будет делать это до последнего вздоха, последнего толчка сердца.
Единственное что могло вывести его из этого ступора, побудить его к действию, было так близко, у самой поверхности. Это было горькое чувство вины, оттого, что он лишь безучастно наблюдал за тем как гибнет его пёс, а он даже не попытался его спасти.
Да, отсюда необходимо было убраться в самое ближайшее время, пока у Дружка ещё есть силы удерживать этого маньяка. Когда его пёс больше не сможет продолжать борьбу, незнакомец, несомненно, примется за Филиппа.
Даже более того, он должен, он обязан это сделать, так как только что прямо на его глазах единственное существо которое действительно его любило, не раздумывая ни одного мгновения отдало за его никчемную, трусливую душонку свою жизнь. Он должен был сделать это хотя бы в память о нем, о своём друге. Для того чтобы его жертва не была напрасна.
И он побежал.
* * *
В просторном здании автовокзала было на редкость тихо, однако погружённая в себя Виктория этого совершенно не осознавала.
Прислонившись спиной к твёрдой спинке кресла из тёмного пластика и уставившись куда-то в одну точку на растрескавшейся стене, она вряд слышала регулярные извинения диктора отменяющего очередной рейс по техническим причинам (в это странное утро большинство автобусов, словно кануло в чёрные дыры, так и не выйдя в рейс). Всё, что в данный момент окружало Викторию, было не в состоянии пробиться сквозь неприступные стены, отгородившие её сознание от остального мира, и этими стенами были её мысли.
Эти размышления помогали Виктории собрать все разрозненные фрагменты её жизни воедино, придать ей какой-то смысл, помочь ей разобраться с очередным жизненным ненастьем.
Возможно, имя Виктория данное ей при рождении родителями в каком-то смысле предопределило всю её дальнейшую судьбу. Имя Виктория означало победу, и она неизменно к ней стремилась. Но то чего не было в этом имени, так это упоминания о борьбе, которая приводит к той самой победе. Эта борьба могла быть и тяжёлой, и долгой, и упорной, но, в конце концов, она неизменно добивалась того, за что так настойчиво боролась.