Город убийц
Шрифт:
— Только клавишу.
— Ну, хоть так.
— Остальные кнопки, что делают?
— Остальные довольно стандартные и попроще. Одна блокирует мелкую моторику: то есть при ее активации ты не сможешь ни в кого выстрелить, просто потому что тебя пальцы не слушаются. Одна усыпляет. Одна просто вводит в ступор: садишься на пол и ждешь, когда тебе заломят руки.
— Эти все сносим!
— Договорились.
— А пятая?
— Еще одна сложная с самодостраиванием. Неприятие убийства. Есть текст, где говорится, что ты сыт убийствами
— Действительно не хочу.
— Активировать что ли?
— Не-а. Убрать.
— Слава богу!
— Слушай, Адам, а это какая статья?
— А?
— То, что мы сейчас собираемся делать, какой это блок?
— Экое праздное любопытство!
— Я бы сам посмотрел, да кольца нет.
— Е-два. По тессианским законам. По уложению Кратоса, по-моему, Е-3. Ну, если не привело к тяжелым последствиям. То есть, если ты, Анри, после этого никого не убьешь, не захватишь в заложники, не взорвешь и не начнешь войну с Кратосом.
— А если привело?
— Тогда по совокупности. Ты пойдешь как исполнитель, а я как сообщник.
— И на сколько потянет?
— Если без последствий где-то год, максимум два, учитывая твою экстраординарную общественную опасность. Тебе просто все имплантируют обратно, как было. А меня лишат лицензии навечно. И все жестко и под кондактином, хорошо известная тебе глубокая коррекция. Но это, если конечно ты по-прежнему жаждешь принести повинную голову и броситься в ножки Хазаровскому.
— Ему не надо бросаться в ножки, он прогрессивный. Можно исповедоваться, сидя рядом на диванчике.
— Думаю, результат не зависит от дислокации.
— Адам, а убить так человека можно?
— Управляющим текстом?
— Угу.
— Можно запрограммировать на самоубийство. Но это незаконно. Ни в одном центре не делают. Метод пиратов и спецслужб. Не думаю, что тебе такое имплантировали.
— Будем надеяться.
— Ну? Пару шприцов кондактина во славу свободы?
— Клавиши под кондактином надо сносить?
— А ты думал?
— Да, ладно, у тебя же кондактин-лайт. Шикарный препарат тессианского производства. «Кот-де-Версай». Под Версай-нуво ведь Психологический Центр? Ты там работал?
— Угу!
— Прямо сейчас?
— Если не против.
Я кивнул и начал расстегивать манжету рубашки.
Утром зашел Эжен. Я принимал его прямо в постели, сидя облокотившись на подушки.
— Извини, что я в таком виде, — сказал я. — От зелья Ершинского очень под лопаткой болит, пошевелиться не могу.
— Да, ладно, — улыбнулся Эжен. — Какие церемонии! Свои люди.
Хозяин зелья присутствовал здесь же.
— Адам, как он? — спросил Эжен. — Много сделали?
— Убрали простые выключатели: на сон, на ступор, на моторику. Сложные еще впереди. Анри и так герой.
— Как насчет базы? — спросил я.
— Ги категорически против, —
— Дюваль боится, что я украду у него армию?
— Говорит, что рано, — пояснил Эжен, садясь рядом в кресло. — Что ты не адекватен.
— Это ведь его идея меня выкрасть?
— Да, его.
— И теперь бережет армию? На что он рассчитывал?
— На то, что ты станешь прежним, — вздохнул Эжен.
Я пожал плечами и поморщился от боли.
— Стараюсь. Но вряд ли это возможно. А куда можно? Скажем, в Баобат?
— Нет.
— Боится, что я смоюсь?
— Конечно.
— А, в чем проблема? Он все равно не сможет использовать меня так, как ему хочется. Он этого еще не понял? Где новейшая база я все равно не знаю. Есть ведь новейшая?
Эжен молчал.
— Ну хорошо, — проговорил я. — Бог с ней. Кратос все равно не будет ввязываться в войну с Махди. Отпустили бы вы меня, добрые люди!
Эжен отвел глаза.
— Куда все-таки можно? — спросил я. — В оазисы салафитов?
— Хочешь посмотреть, как руки рубят?
— А чем не развлечение?
— Ладно, спрошу.
Что-то я сомневался, что мне понравится смотреть, как рубят руки. Зеркальные нейроны Адам не трогал, да я бы ему и не дал.
Через два дня Адам объявил, что убрал все «кнопки». А еще спустя неделю, когда у меня, наконец, перестало нещадно ныть место укола, мне устроили экскурсию в оазисы. Сопровождающих было четверо, считая Адама: широкоплечий невысокий Симон, веселый Рауль и еще один мой бывший полевой командир — светловолосый и стройный Бернард Тибо, чем-то похожий на погибшего Мартина, но не умеющий ни играть на гитаре, ни петь. И все вооружены до зубов. Почет, почти, как у Ройтмана.
Падение по хорде до оазисов заняло часа два, из чего я сделал вывод, что до туда две-три тысячи километров. В павильоне метро нас ждал новенький гравиплан цвета охры, мы загрузились туда, и дверь отъехала в сторону.
И мы вылетели под ослепительное солнце пустыни.
Оазисы мы увидели с воздуха, и это было необыкновенно. Амина здесь разлилась дюжиной бирюзовых озер в обрамлении пальм в долине между почти белыми песчаными дюнами. И вдоль них раскинулся город. Мне казалось, что двенадцать лет назад он был гораздо меньше: поселок. Теперь по берегам озер разбросаны белоснежные каменные дома, сады и мечети и виден рынок с белыми крышами павильонов. Я помнил: чего там только нет.
Мы приземлились у въезда в город, и наш гравиплан был далеко не единственным. Местное население при всей любви к традиции некоторые достижения цивилизации отнюдь не презирало. У оконечности озера я заметил вышку дальней связи.
Мы спрыгнули на бетон стоянки. Солнце палило нещадно, и мы повязали на головы, как банданы, белые платки, думаю когда-то купленные на этом же рынке.
— Пальмы с Земли? — спросил я Адама.
— Да, финики в основном. На рынке их до хрена.
— Сходим?