Город убийц

Точильникова Наталья Львовна

Магазин оказался таким же обшитым сайдингом деревянным домиком. Точнее сайдинг изображал дерево. Но я бы не удивился и использованию настоящего дерева: леса здесь много. По крайней мере, колонны крыльца явно деревянные.

Ассортимент был составлен под лозунгом: здоровая пища, но ничего лишнего. Несколько видов овощей, яблоки, чай, кофе, хлеб, сыр средней паршивости, несколько блюд из курицы. И даже просто разделанное куриное мясо для особых фанатов кулинарного искусства.

— Жены персонала покупают? — спросил я.

— Свежее мясо? Не только. Например,

у нас есть один бывший ресторатор. Очень не хочет забыть свое призвание и надеется снова открыть кафе или хотя бы наняться куда-нибудь поваром. За что он здесь не скажу, у него спрашивайте.

— Я в неравном положении, — заметил я, набирая овощей и полуфабрикатов. — Все знают, за что.

— Что поделаешь, — пожал плечами Дмитрий.

От содержимого магазина в Чистом, местный набор отличался только полным отсутствием спиртного.

— Сухой закон, конечно? — на всякий случай спросил я.

— Конечно, — кивнул Кастальский. — Более того, мсье Вальдо, когда вам будет можно ездить на материк, там есть естественно вино в магазинах, но для вас все равно сухой закон.

— Понятно, — сказал я. — Да я равнодушен.

— Ну и хорошо.

Расплачиваясь у кассы, я заметил, что денег у меня на счету со вчерашнего дня стало на пятьсот гео больше. Сумма была странной, слишком маленькой для очередной порции гонорара за «Историю». И я посмотрел источник платежа: «Управление Реабилитационных центров Кратоса, стипендия».

— Дмитрий, а что за пятьсот гео?

— Сегодня пришли?

— Да, от Управления реабилитационных центров.

— Стипендия реабилитанта, очевидно. Она небольшая, но и цены здесь невысокие. Если не роскошествовать на месяц вполне хватит.

— Ее что всем платят?

— Всем, кто не бездельничает и ответственно выполняет реабилитационную программу. Будете бездельничать — останетесь без стипендии.

— А у меня гонорары есть.

— Будете бездельничать — ограничим доступ к счету сверх месячного минимума. Но я думаю, что это не ваша проблема, Анри. Просто объясняю на всякий случай.

Цены действительно были не высокими: три здоровых пакета с едой обошлись в пятьдесят гео. Я этого за неделю не съем. Таскаться с грузом по поселку не хотелось, и я оставил их у кассы рядом с десятком таких же.

— Когда здесь доставка? — спросил Дмитрия.

— К двум часам развезут, не беспокойтесь.

Мы вышли из магазина. Вскоре дорожка разветвилась на две, и мы свернули налево в лес, на ту, что поуже и поизвилистей.

— Мы сюда ненадолго, — сказал Дмитрий. — Думаю, Анри, если вам и придется здесь ходить то только для того, чтобы навестить кого-то из друзей.

— Что там?

— У нас есть небольшое коррекционное отделение.

Коррекционное отделение представляло собой цилиндрическое здание, облицованное полупрозрачными коричневыми панелями. За стеной угадывались перекрытия этажей, двери кабинетов и растения в кадках.

Мы поднялись по полукруглым ступеням, и стеклянные двери разъехались перед нами. В холле у входа стоял диван и имелась небольшая оранжерея.

— Давайте присядем,

надо немного поговорить, — сказал Кастальский.

Мы сели на диван.

— Легко сюда загреметь? — спросил я.

— Не очень, — сказал Дмитрий. — Но возможно. Если у кого-то из наших подопечных явные проблемы с реабилитацией, мы обычно назначаем несколько посещений коррекционного психолога. Амбулаторно. Приходите сюда, но живете по-прежнему в поселке Центра. В стационар только если проблемы очень серьезные. И не больше, чем на месяц. Режим как в Открытом Центре: большой прогулочный парк, правда, отделенный от остальной территории, кольца у вас, свидания не ограничены, на выходные — домой, то есть в свой домик в поселке. Человек же не виноват, что у него не получается: психологи Закрытого Центра не доработали. Кстати, если месяц коррекции в стационаре радикально не меняет ситуацию, мы собираем консилиум и решаем вопрос о возвращении в Психологический Центр.

— Жестоко, — заметил я.

— Это очень редко бывает. С бывшими пациентами Евгения Львовича ни разу не случалось. Но лучше, если от нас человек вернется в ПЦ, чем выйдет на свободу, натворит что-то непоправимое, и вернется в Центр по приговору суда.

— Мне Евгений Львович говорил, что в Центр обычно не возвращаются, — сказал Артур.

— Поэтому и не возвращаются, — улыбнулся Дмитрий. — Мы отлавливаем проблемы раньше.

Мы вышли из коррекционного корпуса, повернули налево, и вскоре снова оказались на широкой дорожке к поселку.

Было хорошо видно, что домики разные: и отдельно стоящие, и сдвоенные, и строенные и даже по четыре в ряд, но всякий раз с отдельными входами.

— Анри, вы как предпочитаете: уединение или общество?

— Уединение, — сказал я.

— Честно говоря, не ожидал, — улыбнулся Дмитрий. — Но ничего, у вас будет возможность передумать. Тогда сюда.

И он кивнул в сторону домика, стоявшего отдельно и на отшибе, возле самой кромки леса.

Домик был очень узкий, крыльцо буквально метра три, но обладал мансардой, куда вела винтовая лестница. Рядом с ней и частично под ней имелась микроскопическая прихожая: только снять куртку и обувь. Что я и сделал. И мы открыли дверь на первый этаж. Он состоял из кухни-столовой: действительно вся бытовая техника: кузинер, холодильник, посудомойка. Небольшой столик со стульями и маленький диванчик.

— Диван раскладывается, — сказал Дмитрий, — так что если к вам приедет гость навестить, он сможет здесь остановиться. Если гостей будет несколько — тоже не проблема, у нас есть гостевой дом. Я покажу.

Здесь же, на первом этаже располагался душ и туалет. А в мансарде — шкаф и единственная кровать, правда шире, чем в ПЦ, но явно не для двоих. Потолок еще ниже, чем в Чистом, не только можно без усилий достать ладонью, но и двускатная крыша нависает на кроватью, так, что нужно наклонять голову, чтобы подойти. Но зато большое трехстворчатое окно в сторону крыльца, и вдалеке видны корабельные сосны. Небо светло-голубое, как сильно разбавленная акварель, и низкое солнце над кронами.