Город Мечтающих Книг
Шрифт:
Желудок у меня свело от страха, но увиденное в свете свечи немного успокоило. Книги. Повсюду, по всем стенам — книжные шкафы. А в них не окаменевшие «кирпичи», а самая настоящая библиотека. И не гигантские пракниги, с которыми я почти свыкся в катакомбах, а скромное частное собрание, в котором — ну самое большее — пара сотен томов. Посреди помещения стояло кожаное кресло, а рядом железный столик. На нем стеклянный кувшин с водой. И стакан. И миска копченых книжных червей. Вода и пища! Упав в кресло, я налил себе воды и выпил залпом целый стакан, а после забросил в пасть горстку копченых червей. Мм… даже подсоленные! В преотличном настроении я огляделся по сторонам. Глотка воды и горстки насекомых хватило, чтобы превратить безнадежного нытика в
Встав, я направился к книгам. Снял с полки одну и открыл. Шрифт был старозамонийским, на титуле значилось «Гробовая арфа» и имя автора: Бамуэль Сологурец. Я невольно шмыгнул носом.
Одного того, что я способен разбирать шрифт, хватило, чтобы тронуть меня до слез. Разорванная связь с цивилизацией восстановилась. Я не только распознавал буквы, мне знакомо даже содержание книги! Я читал ее в юности, когда-то она одаривала меня самыми жуткими кошмарами. Это была так называемая дыбоволосая книга, представитель поджанра замонийской литературы ужасов.
Я достал с полки другую. «Холодный гость» Нектора Нему Лютого. Снова дыбоволосая книга, ведь Нему Лютый был одним из выдающихся писателей в жанре хоррор. Склонив голову на бок, я пробежал глазами по корешкам.
«Скелеты в кубрике» Галюцении Хлоднофриды.
«Двенадцать повешенных на полночном дереве» Фриггнара Нибелунга.
«Чернобашня» Стика Венинга.
«Подземелье горящих глаз» сестер Гроттустриц.
«Где поет мумия» Омира Бема Стоккера.
И так далее и тому подобное. Имена авторов не оставляли места сомнениям, здесь стоят сплошь дыбоволосые книги. Я переходил от полки к полке, одно за другим читал названия и наконец убедился: передо мной превосходная библиотека ужасов. Вероятно, самая обширная и ценная, какую я когда-либо видел.
Ну, возможно, кое-кто среди вас, мои верные друзья, не знают в точности, как в замонийской литературе обстоит дело с дыбоволосыми произведениями, а потому позволю себе краткий экскурс. Он будет не слишком большим и поможет понять мою радость.
Было время, когда считалось, что замонийская литература ужасов достигла своего предела. Уже были использованы все темы и персонажи, от которых мороз продирал по коже, а по ночам мучили кошмары: от безголового призрака и бродячих болотных зомби с Кладбищенских топей Дульгарда до кусающих за ноги чуланных демонов, которые обитают под лестницей в подвал. Писатели начали повторяться, наводняя страницы своих книг все теми же мумиями, призраками и кровопийцами, пока наконец их не перестали бояться даже школьники. Тиражи и прибыли резко упали. Издатели были в отчаянии и потому созвали всех авторов этого жанра, а также несколько прославленных букваримиков на конгресс, чтобы обсудить, как преодолеть наступивший кризис.
Конгресс проходил за метровой толщины стенами Гнилушковой крепости и за закрытыми дверями. И потому долгое время держалось в тайне, что же, собственно, там обсуждали и какие решения приняли. Но факт остается фактом: не прошло и полугода, как на рынке появились первые так называемые дыбоволосые книги и разом положили конец кризису замонийской литературы ужасов.
Эти книги были настолько действенными, внушали такой страх, что зачастую читатели, не закончив, с криком бросали их в угол и забирались под кровать — ведь иначе не выдержать. Говорят, из-за чрезмерного пристрастия к дыбоволосым произведениям отдельные любители хоррора вообще лишились рассудка и, посаженные в закрытые лечебные заведения, закатывали истерику, стоило им хотя бы издали показать какую-нибудь книгу — хотя бы поваренную.
Даже почтенные критики и литературоведы верили, что поразительное воздействие дыбоволосых книг основано на отточенных приемах их создателей. Объясняли это обычно так: дескать в ходе Гнилушкового конгресса величайшие мастера литературы ужасов открыли друг другу свои самые сокровенные приемы. Потом будто бы все эти приемы скомбинировали, чтобы создать новую, усиленную и много
Ходили слухи, будто иногда в потемках можно услышать, как охают и рыдают дыбоволосые книги. Открывались они со скрипом, как ржавые двери в давно забытые подземелья, где притаилось нечто неописуемое. Но стоило их открыть, как у них порой вырывался призрачный крик или омерзительный смех. Или же от них веяло холодом, полным шепотков ветром, какой гуляет за парчовыми портьерами в усыпальницах древних заколдованных замков, где, как говорят, обретаются неупокоенные души.
Во время чтения эти книги могли раствориться в воздухе, чтобы потом, хихикая, материализоваться в дальнем углу комнаты. Из их страниц могла выползти отрубленная десятипалая рука и, как паук, полезть на запястье читателю. После она падала в камин и там с воплем сгорала.
Текст дыбоволосых произведений состоял почти исключительно из слов и выражений, вызывающих неприятные ощущения. Окоченелый, сырой, костяной, склизкий, угрюмый, многоногий или личинкожрущий, замогильный глас или час призраков. Еще жуть-литература ввела в моду новообразования, в которых эти слова связывались воедино для усиления воздействия, как, например: склизко-окоченелый, угрюмо-знобкий или многострашный — уже при прочтении хотя бы одного такого волосы вставали дыбом. Благодаря этому зародившийся жанр и получил свое имя.
Чтение дыбоволосой книги напоминало прогулку по подземным казематам, которые обнаруживаешь за потайной дверью, когда пробьет полночь (причем в заброшенном сумасшедшем доме, где обретаются призраки неупокоенных серийных убийц), по заплесневелым, затянутым паутиной подвалам, которые исследуешь на свой страх и риск при колеблющемся свете свечи, а в темноте кругом попискивают красноглазые крысы и невидимые ледяные щупальца стараются схватить тебя за коленку.
На каждой странице дыбоволосой книги, в каждой главе, в каждом предложении читателя подстерегал кошмар, — хотя бы в виде жуткого оборота речи, от которого кровь стыла в жилах. Будто нервы тебе сучили и скручивали, и ты то и дело вздрагивал от ужаса. Там! Это чья-то ладонь на оконном стекле? Может, рука подлого грабителя могил, который уже разворотил расположенное неподалеку кладбище прокаженных, а ведь ему надо и впредь снабжать телами помешанную ужаску-букваримика из лаборатории неподалеку… из той самой лаборатории, откуда по ночам несутся кошмарные крики… Нет, это всего лишь кленовый лист, ветром прижатый к стеклу. Да, лист, но как похож на лапу полоумного простачка, который всякое полнолуние отправляется на поиски новых экспонатов для своей коллекции скальпов. Может, это он заглядывает сейчас в гостиную? Ха! Не его ли рука схватила тебя за горло? Нет, всего лишь кашне, которое ты обернул вокруг шеи, ведь при чтении всегда охватывает могильный холод. Ты ли обернул кашне? И вообще — кто вокруг кого обернулся?
Перепуганный читатель опускает книгу и грызет ногти. Не отложить ли ее? Закопать? Сжечь? Замуровать? Но какое напряжение! Вон! Одинокий удар колокола из дальнего далека будто по покойнику, будто звякнула в колокольчик закутанная в черный плащ старуха с косой, которая пришла, чтобы… Нет, это только стакан из-под вина, который ты случайно задел локтем. Холодными горошинами катится пот, все до последнего волоски на теле встают дыбом, сердце колотится у самого горла — и страницы лежащей на коленях дыбоволосой книги переворачиваются сами собой, так неожиданно, так пугающе, что тебя хватает кондрашка.