Город и ветер

Парфенова Анастасия Геннадьевна

Бескрылая шарсу была существом сильных эмоций. Одна страсть, одно чувство — но оно захлёстывало с головой, оно выплёскивалось наружу, заражало всех, кто оказывался рядом. Её флотские друзья называли это харизмой, умением вести за собой. Тэйон предпочитал более простое и в то же время более сложное: «ненависть». Таш ненавидела страстно и всепоглощающе, и огонь этой страсти заставлял её раз за разом взмывать над своей слабостью, чтобы крикнуть, срывая беззвучный голос: они — ошиблись. Она — достойна.

Маг знал, что сам он не таков. Отдавал себе отчёт в том, что в его глухом упрямстве нет ни огня, ни уничтожающей всё на своём пути страсти.

Тэйон Алория не умел

ненавидеть. Таш не простила ничего и никому: они, сотворившие с ней такое, заплатили. А лэрд Алория приложил огромные усилия к тому, чтобы никогда не узнать, кто же выпустил тот болт. Просто потому, что не хотел расхлёбывать последствия этого знания.

Тэйон не умел любить. Магистр Алория, как и положено магу высшего уровня, не испытывал приязни ни к кому и ни к чему, и меньше всего — к себе. Единственным возможным исключением была Таш, но и её он не любил, он хотел ею владеть. С того обжигающего мгновения, когда звёздные глаза скользнули по нему равнодушно и пренебрежительно, в душе мага жило стойкое, упрямое решение вернуть этот взгляд, заставить его замереть, удивлённо распахнуться, вселить в него восхищение, нет, уважение. Он хотел заставить Таш стать «правильной» халиссийской лэри, хотел увидеть в ней ту же преданность, принадлежность супругу, которую подразумевали кланники под словами «генетическое партнёрство». И, даже не понимая почти ничего в хитросплетениях человеческих эмоций, маг отдавал себе отчёт: вряд ли это остервенелое желание подчинить своей власти нечто прекрасное и недоступное можно назвать любовью. Впрочем, ему было всё равно.

Вся жизнь и все поступки Тэйона Алория определялись двумя словами: «должно» и «лень». Он должен был доказать всем, что имеет право на жизнь. Ему просто лень было ввязываться в мелкую крысиную возню у кормушки власти.

Мотивацию того, что так или иначе не подпадало под вышеперечисленные категории, обычно можно было свести к слову «стыдно».

В этом сером и невыразительном мире Таш была точно пряный морской ураган в пустыне. Она приносила в жизнь мага краски, запахи, множество хрустальных измерений. Всякий раз, когда извечно неуловимой супруге угодно было спуститься на берег и осчастливить своим присутствием хмурую крепость, называемую домом Алория, в сосредоточенное и размеренное существование магистра врывалась звёздная буря, ледяная, безумная. Не важно, увяз ли он в стремительной, жестокой вендетте с другим кланом или сутками сидел в лаборатории над очередной магической концепцией, Таш переворачивала жизнь вверх ногами и вдребезги разбивала всё, что до этого казалось неизменным. И Тэйон цеплялся за её дикую страсть, за яркость её натуры, за те обжигающие эмоции, которые она, сама того не замечая, изливала на всех окружающих.

С тихим вздохом маг тряхнул головой. Впился пальцами в свои всё ещё чуть влажные волосы.

— Если Вы не отступите, моя лэри, то доведёте себя до могилы. И если бы только себя…

Ох уж это извечное «если».

Таш даже не сочла нужным ответить. Зачем подтверждать очевидное?

Тёмно-звёздные глаза. Стрела, летящая к цели. В Лаэссэ боялись и избегали кейлонгцев, справедливо считая религиозных фанатиков чем-то опасным и непредсказуемым — Тэйону эта опасливость всегда казалась довольно наигранной. В конце концов, сам он не первый десяток лет как состоял в законном браке с воплощённым фанатизмом.

Тонкие пальцы мага скользнули по ровной линии её лба, по щеке, наслаждаясь ощущением упругости не знающей возраста кожи. Таш откинулась на спину, глядя на него снизу вверх. Полные губы дрогнули

в намёке на улыбку.

Это было то, за чем они тянулись друг к другу, то, что по-настоящему означало для них близость. Родство даже не душ, а чего-то куда более древнего, тёмного, животного. Родство боли.

Человеку, несправедливо одарённому красотой, здоровьем да ещё и непомерным самомнением, никогда этого не понять. Разве можно объяснить сжигающее насквозь ощущение того, что на тебя смотрят? Разве опишешь словами тихую панику, это отвращение и ярость оттого, что они видят?

Ты ощущаешь своё тело, каждый его некрасивый и нелепый изгиб, каждую позорящую линию. Ты всегда, в любой момент контролируешь свою одежду, позу, движения. Ты никогда не забудешь повернуться определённым образом, чтобы скрыть от чужих глаз то, что вызывает в тебе волны мучительного стыда. Какое общение, какая свобода? Ты не замечаешь собеседника, ты так поглощён собой, что времени подумать о чувствах и мыслях других не остаётся, и все силы уже направлены на то, чтобы прервать неловкий контакт, отступить, спрятаться. Чтобы они не видели. Чтобы они не поняли…

Красоте никогда не понять уродства. Как не понять тех, кто по какой-либо причине считает себя уродливым.

И никогда им, здоровым, сильным, уверенным, не понять той жажды, той неодолимой необходимости. Физической потребности видеть своё отражение в чужих глазах. Видеть и понимать: оно прекрасно.

Тэйон смотрел на Таш, на диковатые линии её лица, на тонкую шею, хрупкие косточки ключиц. Волосы этой женщины были подобны тугим тёмным змеям, в теле её пылало звёздное пламя, душу её обожгло бездной. Это была его женщина, и меньше всего его заботило, есть ли у неё крылья и почему она их потеряла.

Пальцы Таш скользили по плечам мужа, путались в его прямых прядях, спускались на спину. Черты лица этого мужчины были резки и властны, волосы уже наполовину седы, тело напоминало о напрягшемся перед взлётом соколе. А в душе таилась свободная сила ветра, отрицающая любые ограничения. Её мужчина, и, честно говоря, ей было глубоко плевать, может ли он пробежаться по лестнице или подарить ещё дюжину наследников. И двоих хватило так, что дальше некуда…

Лицом к лицу. Глаза в глаза. Снежнозвёздная бездна и янтарная хищность. Глазами они понимали и принимали друг друга. И вряд ли кому другому было доступно такое же понимание.

К тринадцати проклятым любовь и ненависть. Они были близки так, что все понятия о любви и ненависти из мира красивых, здоровых и глупых теряли всякое значение, становясь лишь словами на ветру. Они были единым целым, неотторжимой частью друг друга. Отражением на стекле, тенью на стене.

Искалеченные даже не телом — духом, и лишь друг другу позволявшие видеть эти раны. Лишь друг с другом позволявшие себе быть… собой. И не терять себя.

Тэйон медленно наклонился, чувствуя, что тонет, тонет в бездонных глазах, поймал губами её губы.

— Ветер и пепел! — резко выпрямился, опираясь на руку, нависая на ней, теряясь в ней. — Я вытащу сюда Ваши эскадры, моя лэри. Но придётся очень хорошо подумать, что делать с ними после этого.

Стены содрогнулись, когда в замок ударила ещё одна молния. Губы Таш торжествующе изогнулись, мелькнули белые зубы. Тэйон почувствовал, как уголки его собственных губ тоже приподнимаются, не в силах противостоять ситуации.

Эта женщина и в самом деле способна соблазнить даже такого безнадёжного калеку… Повезло с жёнушкой. Спасибо, лэри Лия. Вы были правы — мы друг друга стоим.