Город грехов
Шрифт:
Такой сон, приснился секретарю мэру.
Во сне он был изящен и приятен. Молва уверяла, что не одну женщину он оставил в слезах. Источником слухов был он сам.
Жил секретарь один, получая содержание соразмерное его скромным нуждам. Женщин он избегал, но о потомстве иногда позволял себе думать, правда, нерешительно.
В 37 лет он женился на женщине из провинции, однако, испытав неудовольствие от брака, вернул женщину на прежнее место.
Всю жизнь секретарь рылся в бумагах и постепенно превращался из павиана в книжного червя, но однажды
Артист и секретарь подружились. Артист относился к секретарю с нежностью. Секретарь умел слушать, и артист делился с ним своими переживаниями. Он был влюблен в примадонну, но не осмеливался признаться ей в этом.
Когда секретарь был уволен со службы, артист рекомендовал его писателю.
— Опиши мне его… как он выглядит?.. — попросил писатель.
— Никак…
— Что значит никак?..
— Нет… он замечательный человек, но какой-то невыразительный, серый…
Писатель и артист беседовали на террасе, с которой открывался вид на город.
— Должен тебе сказать, что у меня нет ни голоса, ни слуха… и я не знаю нотной грамоты… я не способен ни к пению, ни к сочинительству, но когда я говорю с ним, я не говорю, я пою, импровизирую, сам не замечая этого, как во сне…
— Во сне и я часто говорю на разных языках и пою в хоре или дирижирую, а, пробудившись от сна, изумляюсь и ничего не помню…
— У нас с секретарем доверительные отношения… я говорю ему даже то, что никогда бы не сказал вслух даже самому себе… и мне ничуть не стыдно… иногда это меня озадачивает… я как бы сплю… просыпаясь, я пытаюсь вспомнить, о чем говорил с ним… как-то я попросил его записать нашу беседу, но на бумаге она оказалась совершенно бессодержательной, лишенной всякого смысла… слова не окликали друг друга… между ними не возникал диалог…
Послышался странный подземный гул.
Артист и писатель замерли. В глазах тревога. Они слушали, не зная, чему внимают.
Гул стих.
— Что это было?..
— Странный гул… как будто кто-то рычал глубоко под землей…
— А я слышал напев…
— Ну, не знаю…
— Опять облака нависли… и волны будоражат море… признак бури… как бы она не застигла нас врасплох…
— Ну, вот и дождь… накаркал…
— Небо оплакивает город…
— Ничего не поправишь слезами…
— Но и хуже не будет…
— Из-за проклятия вскоре все мы станем бездомными…
— Говорят, архитектор покончил с собой… правда, тело его не нашли…
— Умер человек, и нет больше ни славы, ни почета от сограждан…
— Такая уж доля у мертвых…
— Хуже доли не найти… прошлой ночью я спал и проснулся, услышав шум за окном… я вышел на террасу, уже залитую водой… поток опрокинул меня навзничь, повалил, поставил на ноги, снова повалил… я не знал, как спастись от этого кошмара… очнулся я на столе… старухи меня оплакивали, две или три… иногда кто-нибудь из них менял мешок со льдом у меня на груди…
— Лучше бы ты продолжил историю твоего знакомства с секретарем мэра…
— Да, так вот, иногда в его присутствии
Писатель молча слушал артиста, который как будто беседовал сам с собой, окликая себя вопросами.
Воцарилось молчание.
— О чем задумался?.. — спросил писатель.
— Ни о чем…
— А я думаю о проклятии…
— Согрешил город… и с людьми такое случается… все человеку судьба посылает и случай…
— Ты все еще живешь один?..
— Предпочитаю театр одного актера… а ты?.. я слышал, Лиза умерла…
— Я думаю уйти из города…
— Я давно уже странствую… помню, даже тонул, правда, море выбросило меня на берег окоченевшего, обессиленного… я лежал на песке возле скалы и зубами лязгал как собака, когда появилась примадонна… рыжие волосы змеями ниспадали ей на плечи и на спину… капли влаги поблескивали на коже как смарагды… даже старик влюбился бы, увидев ее… она не шла, она шествовала и шептала стихи… дар муз был ей знаком… заслоняясь рукой от солнца, которое ослепляло ее, она прошла мимо… ушла и ум мой забрала… очнулся я спустя час или два, а, может быть, вечность в объятиях совсем другой женщины ненасытной в желании… страсть и меня ненадолго ослепила… ночью все это случилось, думал, цикаду поймал за крылышко, а цикада оказалась старой облезлой вороной… да провались все они… сгинуть бы им навсегда…
— Говоришь ты, надо сказать, складно, но непривычно… — сказал писатель.
— Голос мне как будто подсказывает слова, диктует, что нужно сказать… но я вовсе не двуличный хамелеон, каких теперь немало… говорю откровенно, в том числе и о своих сомнениях…
— Кажется, дождь перестал… опять цикады запели… я, пожалуй, пойду, посплю хоть немного… — Писатель провел рукой по лицу. Прошлой ночью ему опять снилась блаженная. Она только губами коснулась, как обожгла, и он проснулся и уже не мог заснуть.
— Что ты вздыхаешь?..
— Так, ничего… вспомнилось… впрочем, все это вздор, пустое… а ты что вздыхаешь?..
— Вспомнил примадонну, от которой я бежал в слезах и с тех пор скитаюсь и постоянно нуждаюсь… я плохо уживаюсь с женщинами… нет, лучше пенье цикад послушать… они так голосисто поют, укрываясь в траве… я не раз был женат… и не раз был обманут… и виной тому мой характер… очередная связь, в которой я полагал обрести радость, едва не довела меня до самоубийства… увы… от любви остались одни лишь слезы… мне кажется, я чувствую некоторую привязанность к несчастьям… несчастья ищут меня повсюду, не дают мне расслабиться… я достаточно несчастен и без женщин, хотя иногда хочется снова испытать этот сладостный обман, волнение, восторг и отчаяние… во мне сохранилось столько нерастраченной любви, нежности…
— Так в чем же дело?.. — спросил философ. Он спал в кресле еврея и проснулся. — Притупилось жало желания?..
— Все мои романы почему-то плохо кончаются… и я приписываю это тому ослеплению, к которому приводит любовь…
— Любовь превращает плач в безумный смех… — сказал философ.
— И все же с любовью мы не расстаемся… — возразил ему писатель.
— От нас ли это зависит?.. — спросил артист.
— Воспоминания о любви дают нам хоть немного радости…