Город-фронт
Шрифт:
Куда же смотрит командующий четырнадцатой армией?! — не удержался я. — Надо принимать срочные меры!
Г енерал Фролов еще вчера должен был посадить пятьдесят вторую дивизию на второй армейский рубеж по реке Западная Лица, — откликнулся Тихомиров.— Но вот доносят, что дивизия эта еще находится на марше.
Послышался стук в дверь, и в кабинет вошел направленец [Направленец — работник оперативного отдела штаба, контролирующий ход боевых действий на определенном направлении] с телеграфной лентой в руках и картой Карельского перешейка.
Тихомиров прочитал телеграмму
— Час от часу не легче. В двадцать третьей армии, у генерала Пшенникова, тоже началось.
Направленец развернул карту.
— На выборгском участке, который мы считали самым опасным из-за близости к Ленинграду, начал разведку боем батальон финнов Его попытки вклиниться в нашу оборону были отбиты огнем. Но севернее, на узком участке в полосе 142-й стрелковой дивизии, наступала 2-я пехотная дивизия. Ей удалось продвинуться километра на два. На Сортавальском участке, самом близком к Ладоге, продолжалась пока пограничная перестрелка.
Тихомиров провел на своей карте синюю стрелу в направлении Элисанвара — Лахденпохья.
— Дорогу хотят перерезать, а лотом к Ладожскому озеру выходить, — заключил он.
Отпустив направленца, Тихомиров опять вернулся к своей рабочей карте.
Г лавная цель немцев на севере — Мурманск,— продолжал генерал. — Эту операцию они взяли на себя, а финнам не доверили. Только усилили свой горный корпус одной финской дивизией... Второй ударный кулак нацелен на Кандалакшу. И тут тоже находится германский корпус, усиленный финской дивизией. Он боевых действий пока не начал, но вот-вот перейдет в наступление. Цель — перерезать Кировскую железную дорогу.
Прошу, Павел Г еоргиевич, обратить внимание на то, что в Рованиеми разместился крупный штаб противника,— добавил Евстигнеев. — Вероятнее всего, это командный пункт генерал-полковника Фалькенгорста, командующего северной армейской группой. Считайте, что здесь сосредоточилась вся немецкая армия «Норвегия».
Согласен... И вот третье, петрозаводское направление. Здесь известная нам Карельская армия Маннергейма. Сколько там дивизий, Петр Петрович?
Пять финских и одна германская.
Ну вот. А еще на Ухту, на Ребола — по одной, — генерал стал загибать пальцы,
— на Карельском перешейке — семь дивизий и три бригады, против Ханко — одна.. Итого — девятнадцать дивизий и три бригады. Надо иметь в виду еще отдельные части усиления. А у нас только тринадцать стрелковых дивизий. Да ширина фронта какая!..
Тихомиров проводит колесиком курвиметра по линиям оборонительных рубежей, подсчитывает в уме а объявляет:
— Девятьсот километров!
Павел Г еоргиевич, то и дело протирая усталые глаза, не отрывает их от карты. В тиши кабинета с ковровой дорожкой, под мягкий свет лампы с зеленым абажуром он легко анализирует события, удаленные отсюда на огромные расстояния, делает выводы, предположения.
Тихомиров — ветеран Ленинградского округа. Коротко подстриженные ежиком волосы сильно тронуты сединой, хотя генерал еще сравнительно молод. Г лаза нуждаются уже не только в очках, но и в лупе. Он не особенно разговорчив, чуть-чуть заикается.
— А как же с лужской позицией? Кто туда пойдет? —
Сейчас этот вопрос волнует меня больше других. Павел Георгиевич пожимает плечами:
— В этом-то и загвоздка. Вчера командующий намечал перебросить туда семидесятую и двести тридцать седьмую стрелковые дивизии да двадцать четвертую танковую из резерва фронта. Но теперь вряд ли эго возможно.
Тихомиров вопросительно смотрит на Евстигнеева. У него, к сожалению, нет достаточно полных сведений о немецко-фашистской группировке, прорвавшей Северо-Западный фронт. От соседей и из Москвы поступают слишком общие данные, и это затрудняет оценку положения на нашем фронте.
Но чем-то вы все-таки располагаете? — допытывался Тихомиров. — Что мы можем доложить Военному совету?
Очень немногое. Знаем только, что войска нашего левого соседа отступают, ведя на отдельных рубежах сдерживающие бои. Известно также, что впереди у немцев танковый клин из двух дивизий, — кажется, сорок первый танковый корпус. За ним следуют армейские корпуса. Пехота посажена на бронетранспортеры и машины.
Что известно об авиации противника, действующей против нас?
Г енерал Новиков считает, что у немцев может быть от семисот до тысячи самолетов. Бомбардировщики действуют почти без прикрытия истребителей. Вот, пожалуй, и все, что нам известно.
Тихомиров молча складывает карты в папку, собираясь к командующему. А я испытываю какое-то внутреннее возмущение.
За последний год пришлось порядочно присмотреться к оперативным картам. Корпуса и дивизии обозначаются на них цифрой в тупом конце стрелы или аккуратном овале, вычерченном натренированной рукой. Эти цифры легко можно стереть самой простой мягкой резинкой. Сейчас их стирают очень часто и пишут заново, уже подальше от границы. Вторжение вражеских армий разрастается. Как трудно удержаться от простого солдатского ругательства!
Хладнокровие генерала, складывающего карты, не удивляет, а раздражает, хотя я не могу толком объяснить почему.
Так когда же все-таки будут войска на Лужской полосе обороны, Павел Георгиевич? — спрашиваю я, не в силах больше сдерживать себя. — Ведь там одни женщины с лопатами и сотня саперов. Скоро нагрянет враг, а мы все еще подсчитываем, сколько у него танков и самолетов.
На Военном совете все выяснится, — спокойно ответил Тихомиров.
3
На лужской оборонительной полосе работает тридцать тысяч ленинградцев. А фронт работ так велик, что вся эта огромная масса людей с лопатами, пилами,
топорами как бы растворилась, стала незаметна. Людей не хватает. Машин и инструмента — тоже. Ленинградцы работают днем и ночью. Опят тут же — на брустверах окопов. Спорят о глубине и ширине рвов, о том, где выгоднее ставить колючую проволоку, почему мало роем окопов, а больше строим «точки».
Мы с Пантелеймоном Александровичем Зайцевым объезжаем строительство из конца в конец. На нас, знающих хотя бы в общих чертах тяжелую обстановку в Прибалтике, отсутствие здесь войск производит тягостное впечатление.