Город Драконов
Шрифт:
– Дочь, ты оплакиваешь своего мужа?
На что она ответила:
– Я оплакиваю то, как внезапно и быстро нашла его смерть.
Герцог поселил ее среди своих женщин, и она добровольно отказалась выходить из этих покоев, закрытых садов и купален. О ее жизни он знал в основном от своих наложниц. Она усердно ухаживала за аптекарским огородом, жадно читала – в основном историю и книги по целительству, – писала стихи и ежедневно в течение часа практиковалась в стрельбе из лука. Она выразила страстное желание никогда больше не выходить замуж.
Ее желание было удовлетворено – не потому, что ее отец
Герцог этот вопрос ни с кем не обсуждал, однако, посещая женскую часть дворца, не позволял дочери приближаться к нему – хотя она такого желания и не проявляла. Кроме того, он не ел ничего, что могло бы пройти через ее руки. Рисковать смысла не было. Но сейчас, пока его паланкин покачивался в такт размеренным шагам носильщиков, он заставил себя подумать о ней как о варианте.
По самому древнему закону Калсиды любимая дочь могла стать наследницей, если того пожелает ее отец. Он этого не желал. По тем же самым древним законам в случае его смерти без наследника-сына его старшая дочь и ее муж должны были править до тех пор, пока ее первый сын не достигнет совершеннолетия. Незамужняя дочь могла править до тех пор, пока не найдет достойного супруга. Он не сомневался в том, что Кассим будет усердно искать такого, если получит наследство. В любом случае власть к ней перешла бы только после его собственной смерти, которой он намерен был избежать.
Он не думал, что в его долгой болезни виновата она. Для этого он был слишком осторожен. Конечно, самая главная предосторожность требовала бы, чтобы он убил дочь. Однако герцогство без наследника с большей вероятностью будет ввергнуто в междоусобицу, нежели герцогство с неподходящим наследником. Интересно, какое число его аристократов надеется, что он будет жить, только чтобы избежать возможности, что ими станет править герцогиня Кассим?
И, кроме того, убийство колдуньи навлекает на человека страшные несчастья, особенно в том случае, если ею была твоя собственная дочь.
Он закрыл глаза, убаюканный покачиванием паланкина. Открыл он их, только когда носильщики замедлили шаги. Пока его паланкин устанавливали на специальные подставки, занавески оставались задернутыми. Он прислушивался к тихому шарканью башмаков: это уходили носильщики. Однако его встревожило то, чего он не услышал: до него не донеслось ни журчанья воды во многочисленных фонтанах, ни щебета певчих птиц в клетках. Он не почувствовал аромата цветов. Звуки собственного сердцебиения стали заполнять его уши. Костлявыми пальцами он зашарил в одной из подушек паланкина, отыскивая спрятанные там ножны с кинжалом. Он извлек их и бесшумно обнажил клинок. Кинжал был слишком тяжелым для его руки, так что он не был уверен в том, что сможет успешно им орудовать. Ему не хотелось умереть, держа в руках не обагренной кровью клинок.
– Великодушнейший герцог…
Это был голос канцлера Эллика. Конечно же.
Казалось, будто канцлер способен видеть сквозь занавески и прочитать самую суть намерений герцога, ибо он снова заговорил.
– Мой господин, это не предательство. Я просто улучил момент, чтобы поговорить с вами наедине. Я подхожу, чтобы раздвинуть занавески. Пожалуйста, не убивайте меня.
– Льстец.
Герцог произнес это слово ровным тоном, но по-прежнему держал кинжал обеими руками прямо перед собой. Если он заметит предательство, то постарается вонзить клинок в сердце канцлера.
Однако когда канцлер осторожно раздвинул занавески, руки у него были пустыми, а стоял он на коленях. Герцог осмотрел преклоненную перед ним фигуру с опущенной головой и открытой шеей, застывшую перед паланкином. Если бы он пожелал, то смог бы погрузить кинжал в эту беззащитную шею. Он не стал этого делать.
– Почему наедине? – вопросил он. – Я всегда готов тебя выслушать. Почему здесь и сейчас?
Он с подозрением обвел взглядом уютные покои, принадлежавшие канцлеру.
– Да, о великодушнейший, вы действительно всегда готовы меня выслушать. Но там, где слушаете вы, слушают и другие. А я хочу предупредить вас о предательстве, и мне надо, чтобы мое предостережение слышали только вы.
– Предательство? – Слово сухо царапнуло его язык. Сильное сердцебиение стало болезненным. Слишком много угроз за чрезмерно короткий срок: одного только мужества мало, чтобы поддерживать ослабевшее тело. Он посмотрел на человека, продолжающего стоять перед ним на коленях. – Встань, Эллик. Мне нужна вода. Прошу.
Канцлер поднял сначала взгляд, а потом и голову.
– Конечно. – Не соблюдая правил этикета, он встал и прошел через комнату. Это было жилище мужчины, увешанное оружием и гобеленами, напоминающими о прошедших битвах. На видавшем виды рабочем столе в центре комнаты оказались большая книга для записей, чернильница и россыпь писчих перьев. Герцог не бывал в кабинете канцлера уже много лет, однако за это время помещение мало изменилось. Позади стола стоял буфет. Эллик достал из него бутылку вина и бокалы. – Это будет вам полезнее, чем вода, – сообщил он герцогу.
Ловкими движениями он извлек пробку и наполнил бокалы. Возвращаясь, он двигался, как воин, и подал герцогу бокал без всяких церемоний.
Герцог взял его в иссохшие руки и жадно выпил вино. По его телу разлилось приятное тепло. Не задавая никаких вопросов, Эллик снова наполнил бокал из бутылки, которую продолжал держать в руке. После этого он уселся на пол подле паланкина, скрестив ноги с такой легкостью, словно был юношей, устраивающимся у походного костра.
– Привет! – сказал он, словно они были двумя старыми друзьями, которые встретились совершенно случайно. И, возможно, так оно и было. Эллик смотрел на герцога в упор, пока тот не заговорил: